Молю, не молчи!

— Молю не молчи, Алжи! — два красных глаза стали тревожно бордовыми, он, задыхаясь протянул к ней руку, как будто пытаясь вместе с её длинными белоснежными волосами ухватить оставшееся отмеренное провидением время. Комок встал в горле, она было протянула ему кружку с целебным отваром, но он резко отверг её и продолжил смотреть прямо в душу своим страшными умоляющим взглядом загнанного зверя. Он любил её. Он не хотел прощаться. Йягер Хасс. Мастер. Наставник. Охотник. Мама. Что она могла сказать ему в его последние минуты? Ничего. Она молчала, а за окном была бушующая вьюга, в которой ангел смерти оказался проворней лекаря из Карса. Эльза резко открыла глаз, воспоминание далёкого прошлого пробрало до костей неприятным холодом. Нет, она была не в той родной бревенчатой сторожке, с низкими потолками в которой по-сиротски выросла, над её головой высился чужой потолок штабного госпиталя, а за окном была всё та же вьюга. Да! Провидение вновь издевалось, комок в горле был меньше, но от этого не было легче. Ни капли. Как он был похож на наставника. Побелевшее худое лицо, сухие губы, чёрные подглазины, да он не был седым, не носил бороду и глаза его были мертвенно голубыми, а не бордовыми, но вот взгляд… Точно такой же. Отчаянный и беспомощный. Всё повторялось, вновь. Она не могла воспринимать это с привычным для солдата хладнокровием, она горела, кипела и вновь не знала что делать. Такое всегда было будто впервые, страх потери смешивался с желание помочь, вот только как? — Герр оберст вновь измотал себя, — штабной доктор Фейгер спрятал колбу из-под морфия в сумку и, щёлкнув по тонкому стеклу шприца жёлтым длинным ногтем, удовлетворённо хмыкнул: — Если бы все служили императору с такой самоотдачей, мы бы давно дошли до Червонца и начистили гетману Гершу рыло! Эльза промолчала, опустила глаза с измученного лица оберста на его правую почти прозрачную руку. Рукав пожелтевшей от пота нижней рубахи был закатан до локтя, синяя толстая нить вены выглядела как растёкшаяся по белоснежным зимним полям река, как лента, вплетённая в белую косу. На секунду показалось что она слышит как пульсирует кровь, как стучит его сердце. Эльза прогнала это чувство. Нет. К лешему, к чёрту, к кому угодно, только не этот непрекращающийся в голове звук затухающей жизни. Нет! Он будет жить! Он не может так просто уйти… не может ведь… Шприц вошёл в вену с такой же безжалостностью с которой охотник добивает дичь. Фейгер делал инъекцию умело, все его движения были отточены и верны. Лицо оберста исказила боль, если бы у него были силы, он бы одёрнул руку. Всё его тело напряглось, стоявшая подле больничной койки медсестра быстро оправила подушку за спиной вздрогнувшего Трабера. — Всё хорошо, герр Кёниг, всё хорошо! — ласково шептал Фейгер, вводя в вену скорее яд, чем лекарство. Его сгорбленная фигура в белом халате больше походила на ангела смерти нежели на лекаря. Он застыл над оберстом, сжимая в тонких пальцах шприц, словно и вправду собирался вытянуть из него душу. Нет. Оберст не мог так уйти. Не мог и всё! Да он смертен, но только не сейчас, пожалуйста… Эльза застыла в шаге от койки, не зная кому молиться. Древу жизни? Глупо, Хасс не оправился тогда, сгорел в горячке болезни. Может Янешу? Он не спас Стефана, верившего в него и его суд, повстанцы Пятиградия ненавидели подобную верность вере. Христу? Да! Оберст ведь верит в него! Ведь верит? Она осеклась. Вспомнила ещё живой сверкающий взгляд голубых глаз обращённый на распятие, он был преисполнен иронии. Бог остался там, в руинах Тотенбурга и на глинистых берегах Сельковки, усеянных телами новобранцев, где их свело жестокое провидение. Возможно он верил тогда, но теперь… Кого молить о помощи? Одиночество. Беспомощность. Подлая и гадкая. Отнять жизнь может любой, а вот подарить, спасти… она отлично умела первое, а вот второе… «Это расплата!» — Вы можете идти адъютант Штайнадлер, оберст отдохнёт и я думаю завтра уже вновь будет носиться по штабу как угорелый, такой у него характер, вы знаете, — последнюю фразу доктор обронил чуть-ли не по-товарищески, он добавил: — Можете не волноваться за его покоем присмотрит медсестра. Вам же я рекомендую тоже отдохнуть! — в голосе Фейгера выделялась забота, в глазах было смиренная усталость, теперь он больше походил на врача и даже обтянутый кожей череп с впалыми глазами не смущал её. — Я останусь, — коротко отчеканила Эльза, глядя сквозь врача на оберста, тому явно полегчало. Его тело расслабилось, он прилёг на подушку и, глядя в никуда не замечал медсестру перевязывающую ему руку. Этим отсутствующим взглядом он пугал, казалось глаза вот-вот застекленеют, но она знала что он выкарабкается. — Ответ достойный адъютанта, — врач пожал плечами и покинул палату, вслед за медсестрой. Опыт подсказывал что людей с такой беззвучной походкой стоит опасаться, но Штайнадлер и не подумала, в глазах доктора было самое ценное — человечность и надежда. Он подарил ей это. Оберст поправится и вновь словно чёрный буревестник будет упрямо пикировать на нерадивых штабистов с Помиранского фронта, а пока. Пока надо просто быть рядом, как тогда… — Клаус позвонил домой? — хриплый голос Трабера вывел из задумчивости, Штайнадлер быстро кивнула и ничего не добавила, знала что ему достаточно такого жеста. Тем более она не позволяла себе большего в отношении семьи Трабера. Его сухие губы сложились в ухмылку, он прикрыл глаза пальцами и, мелко задрожав, закинул голову назад. Нет, не плакал, у него давно кончились слёзы, только плечи подрагивали, а за окном была всё та же проклятая снежная буря, в которой где-то далеко была его семья. Заткнутые ватой рамы окон щерились белыми полосами крестов, чугунные облезлые батареи казалось припорошило инеем. «Пыль», — успокоила себя Эльза и опустилась на стул подле койки, на спинке которого висел оберстовский китель, серый, скромный, без бастионов наград, которые были, были когда-то выданы лично императором. Почему он не носил их с гордостью? Почему пренебрегал даже «Стальным Крестом»? Мысли явно завернули не туда. — Молю, не молчи! Эльза, вздрогнув, подняла глаз на него, он сидя в постели выпрямился как струна и смотрел на неё с просьбой, той самой просьбой и казалось вот-вот протянет руку к её белым коротко обстриженным волосам. Его доселе тусклые глаза загорелись едва заметными огоньками надежды. «Смерть приходит в тишине», — за этим локомотивом мысли следовал простой состав: — «Значит не будем молчать!». Перед глазами почему то возник образ юного Верлинского офицера, худого, отчаянного, болезненно бледного, но с пожаром в голубых глазах, он прижимал приклад винтовки к шее подобно лону скрипки и бодро перекрикивал вражью повстанческую пулемётную стрекотню: — Штрафной оркестр готов! В нашем репертуаре, увы, только Верлинская классика, но и Пятиградскую народную мы осилим! …Оберст опал на подушку как зимний оттепельный град, резко и с треском. Закрыл глаза, стиснул зубы. Он ненавидел тишину, ненавидел наверное даже сильнее чем эту войну которая сжирала его самого и его Родину последние девять лет. На войне никогда не было тихо, даже ночью. Стоны раненых не давали уснуть, не давали забыть кто ты, где ты, зачем ты. Среди вьюги в умирающем штабе забытье было самым страшным для Трабера. — Эту историю мне рассказала мама, мой наставник, я её уже рассказывала… — Эльза осеклась, словно вновь оказалась в том полуразрушенном здании Тотенбургского духовного училища, за разбитыми окнами не было вьюги, нет, был августовский жаркий удушливый вечер. Над столом склонился майор Трабер и с могущественной беспомощностью рассматривал карту взятого в тиски города. Три старых телефона связывающие штаб с последними укреплениями тонули в тишине. Он и тогда просил не молчать… — Про Белых демонов? Грюнитский фольклор? — Кёниг открыл глаза и внезапно жизнерадостно улыбнулся. Эльза быстро кивнула. Он одобрительно качнул подбородком и с облегчением закрыл глаза, словно желал покинуть эту белую комнату окружённого вьюгой госпиталя, перенестись туда — на юг, где почти тысячелетие назад высился нерушимой цитаделью Великий Лес и его языческое царство во главе с древней хранительницей. Эльза извлекла из памяти древний как сторожка мастера том с сакральным для неё текстом, она помнила его наизусть, знала каждое слово и ударение. Йягер всегда рассказывая его ободрялся, в глазах его загорался архаичный огонь очагов предков. Это было пророчество, пророчество про неё и её народ. — И поразил Янеш Лесную царицу копьём и мечом, и умылась Вальдина кровью своей, и поникла в руках своего воеводы Держия, и сказала ему пророчество — Быть нашему краю захваченному адамитами, и быть нашей империи загнанной в святые дубравы, и быть народу нашему в рабстве у адамитов, — в памяти вновь сверкнул Верлинский офицер, с его горящим взглядом, вопреки всему он смотрел на неё как на человека, не как на раба, Эльзу пробирала дрожь от этого, что тогда в окопе, что сейчас. — Но не допущу я этого, проклинаю всех дев наших я! Кто достанется адамитам от кровосмешения с ними два поколения родятся адамиты, а третьим вернётся лесная рать! Будет это третье поколение сильнее прадедов своих, будут они крепкими и здоровыми, глаза их — чистые изумруды, волосы чёрны как смоль или цвета коры и бурого мха, и поразят они адамитских дедов и отцов своих, и, вернут лесную империю, — Штайнадлер заметила как оберст было дёрнулся, но тут же резко затих. Нет. Возрождения униженного, порабощённого народа не свершилось, ни в Пятиградии руками повстанцев, ни в Первом Рейхе руками крестоносцев. Они оба содействовали этому, да по разному, но результат был один. Зима, вьюга, поражение. Адъютант безжалостно бодро продолжила: — Коли же и это третье поколение проиграет адамитам, заклинаю утробы дев наших — ещё через три колена пускай родятся уже не простые лесяне, а страшные воины! Будут глаза их красны как кровь, а волосы белы как снег, имя им будет легион Альбинидов, адамиты же прозовут их Белыми Демонами. Они-то и свергнут всех адамитов и грюнитов слабых — рабов адамитских, восстановят великую империю! — она остановилась, взглянула на него. Оберст не забыл что будет дальше, это не причинило бы ему боль. Эльза с облегчением припечатала: — Но от них уже никто не родится, ибо коли смешается кровь альбинида с адамитом то произойдут на свет ещё более страшные воины, кои уже просто поразят все земные народы и истребят всё человечество считая отцов своих и матерей. После же, когда очистится земля от людей, сами погибнут в одиночестве и не кому уж больше будет ухаживать за святой дубравой и за Древом жизни… Умиротворение. Он не дослушал до конца. Уснул, как и тогда, обессиливший, но успокоившийся от страшного предзнаменования. Он принимал свою беспомощность как лекарство, так и жил в этой бесконечной войне под названием жизнь. Боролся за двоих, нет, даже за троих. Он был страшнее любого альбинида, грюнита, или даже адамита, поскольку он был слабым человеком давно отринувшим эти условности. Он был словно тот Верлинский офицер, которому было по сути плевать кто с ним в одном окопе — Белый Демон, предвестник конца света, или же соотечественник с литерой «V» на челе. «Мы воюем сами с собой и кончится это плохо, но я сделаю всё, чтобы из этого «плохо» живыми вышло как можно больше наших солдат!» — так говорил майор Кёниг Трабер на руинах Тотенбурга и вряд ли он переменил мнение, оказавшись в генеральном штабе. …Дверь в палату скрипнула, она, не оборачиваясь поняла кто это. Лицо сама собой озарила улыбка. Запах водки и дешёвого эрзац-табака. Нет, то что про таких как Десятка не было сказано ни в одном пророчестве, легенде или песне было огромным плюсом. Та неожиданность с которой он появлялся и разгонял все тучи больше напоминала чудеса добрых лесных духов или Божьих ангелов. За окном сходила на нет страшная вьюга. Ллойд чеканным шагом пересёк палату и оказавшись у койки наклонился вперёд разглядывая лицо оберста. Эльза краем глаза разглядела в фигуре гаупмана легкое волнение и не присущую его характеру тяжесть. Он не просто вглядывался в Трабера, нет, он слушал, вдыхал, чувствовал, пытался уловить теплящуюся в начальнике жизнь. «Молю, не молчи!» — пронеслось в голове. — Он словно Белый Рыцарь из легенд, ему только хрустального ложа не хватает! — словно уловив её мысли, брякнул Ллойд. Нервно смеясь, обошёл стул и поставил на тумбочку пакет с больничным пайком. — Да, в Вогемии прекрасный фольклор! — улыбнулась Эльза, заглядывая Десятке в глаза. Тот деланно весело ответил взаимностью, но не смог долго смотреть ей в глаз, перевёл взгляд на оберста и так же деланно бодро добавил: — Три дня и три ночи будет почивать, а потом восстанет из гроба и с новыми силами бросится бороться со злом и несправедливостью… — К гадалке не ходи! — с благодарностью глядя на гаупмана, не промолчала Эльза, а оберст, мертвенно бледный, лежал на белой подушке и улыбался во сне.