На зло отвечают справедливостью

      Император, родители и учитель — единственные, перед кем человек обязан преклонять колени.       И потому Ло Бинхэ сейчас стоял перед Шэнь Цинцю, пока тот сдерживал желание сплюнуть помои, которыми его только что попытались напоить. С мокрой детской макушки стекали капли якобы чая, но они не смогли промочить густую копну вьющейся шерсти. — Вон.       Растрачивать слова на безмозглого щенка, кажется сыпанувшего заварку в остывший кипяток, не было ни малейшего желания, и, дождавшись его ухода, Шэнь Цинцю потребовал нормального чая от Мин Фаня, который сидел рядом за столиком и записывал робко рассказываемые новичками жизнеописания.       Успокоившись достаточно, чтобы заняться делом, лорд Цинцзин позвал к себе следующего новичка: требовалось узнать не столько о его жизни до прихода на пик, сколько оценить приблизительный уровень знаний, чтобы позже разбить всех поступивших на группы по уровню начальных знаний: эту традицию он перенял от прежнего лорда Цинцзин, пусть и видоизменил её, будучи неготовым регулярно видеть конские дозы успокоительных в рационе своих учеников.       Во всём прочем Шэнь Цинцю полностью перенял манеру преподавания от своего учителя. Не стал он и изменять старым добрым традициям:       На пике Цинцзин, как и в школе Цанцюншань, и всех заклинательских школах, царила жёсткая дедовщина, а взаимоотношения младших со старшими зиждились на вековом принципе «Ты наставляешь — я преклоняюсь».       Младшие ученики, как поступившие в этом году, так и в прошлых, жили в общей спальне, деля кровать с матрасом на всех и довольствуясь личной подушкой и одеялом. Когда Мин Фань под конец долгого дня пришёл доложить, что все новички обустроились в спальне, Шэнь Цинцю ничуть не удивился, узнав, что один из них мало того, что остался без спальных принадлежностей, так ещё и лёг спать на прикроватном коврике.       Расчёсывающемуся перед отходом ко сну Шэнь Цинцю не требовалось узнавать имени «бедняжки». Стянув волосы лентой и убрав шпильку с гуанем в нефритовый ларчик на столе, он ответил лишь: — Если этому щенку нравится сторожить дверь, пусть так.       Распорядок дня на Цинцзин не менялся вот уже множество веков, доказав свою универсальность: подъём в шесть утра под бой набатов, палочка горения благовоний на сборы и умывание, а затем общая утренняя медитация. Завтрак, а следом три занятия по каким-то из основных учебных дисциплин: великим искусствам, демонологии и бестиалогии, — чтобы в полдень подуставшие дети забежали в трапезную на перекус, а оттуда разбрелись по полянкам да беседкам.       Одни предпочитали незаметно дремать, иные — делать неоконченные домашние задания, третьи — настольные игры. «Служебная карьера», где требовалось подняться от кандидата на прохождение уездных экзаменов до главного советника императора, была любимой, но Шэнь Цинцю и в свою бытность старшим адептом, и лордом замечал у учеников и ецзы си, и азартную двойную шестёрку, хотя в неё обычно резались ближе к ночи и за закрытыми дверьми.       Малышня любила подвижные игры, и единственным правилом для них было не шуметь. В остальном они могли и прыгать через верёвочку, и бегать в догонялки, и играть в прятки на разрешённой территории, и метать стрелы в сосуд с узким горлышком. Разве что в цюцзуй гонять не разрешалось: двух выбитых мячом решётчатых дверей хватило, чтобы наложить табу.       За игрой дети налаживали отношения, сближались, создавали свои компании и да — конфликтовали. Вступаться за обиженных Шэнь Цинцю считал не только излишним, но и вредным: нужно самому уметь налаживать отношения с людьми, а коли не получается — уметь отстаивать свои интересы.       Безусловно, на девочек это правило не распространялось: обижать их было чревато для будущего в роли адепта Цинцзин.       В остальном Шэнь Цинцю в отношения детского коллектива не вмешивался и новости о том, что поколотили или обидно обозвали того или иного мальчишку, в перечне которых чаще всего мелькало имя Ло Бинхэ, его не волновали.       Даже Лю Цингэ, однажды увидев спарринг своего подопечного и этого щенка, усомнился в своих громких словах, изречённых в день зачисления Ло Бинхэ в Цанцюншань. Впервые их с Шэнь Цинцю мнения сошлись.       Однако отдых не длится вечно, и после него дети ходили на занятие по боевым дисциплинам, откуда ползли в обмывочную, а затем на обед, чтобы плотно поесть. Дневные дисциплины относились к вольным — математика и география, философия и риторика, история и воинское искусство — и завершались вечером, перетекая в свободное время.       Ну, как сказать свободное? Смотря для кого.       Каждый ученик Цинцзин в «свободное от учёбы время» был обязан выполнять общественные работы: рубить дрова в лесу на необжитом склоне пика Цинцзин, таскать воду из горной реки, драить полы в учебных залах и спальнях, домах адептов и поместьях старейшин, дежурить на кухне и выполнять иную мелкую, но противную бытовую работу.       Когда-то давно этим занимались «шиди» с Аньдин, но у Шан Цинхуа хватило как бравады, так и сил, и дара убеждения, чтобы доказать иным горным лордам необходимость освободить его подопечных от этой обязанности, иначе однажды так случится, что некому будет организовывать и поставлять закупки, реконструировать тренировочные плацы, и дуболомы с Байчжань будут ломать друг другу конечности на взрытой земле с обломками домов и торчащими корнями вместо базальтового полигона, а учёным Цинцзин придётся писать свои стихи на бересте ножами.       И, что хуже всего, после ночной охоты, когда их доставят на Цяньцао с открытыми переломами и вываливающимися из живота внутренностями, целители смогут лишь подуть на ранку, приложить к ней подорожник и погладить по головке с утешительными словами: «Всё пройдёт».       Так нелёгкое бремя частичного самообеспечения пало на заклинателей иных пиков, где старейшины закономерно и высокомерно отмахнулись, адепты потребовали прибавки к зарплате, а ученики…       Ученикам деваться было некуда. Почти.       Ребята повзрослее быстро смекнули и сбросили свою работу на малышню. Те из них, что посмекалистей, соглашались помочь своим шисюнам, безусловно, они с радостью!.. Вот только у них домашнего задания много, а если они не успеют сделать, а учитель спросит? Не смогут же они солгать, придётся признаваться, что делали работу за своего уважаемого шисюна…       Кто-то скажет — шантаж, — но Шэнь Цинцю считал, что старшие с младшими не только тренировали ораторское мастерство и готовились к грядущим переговорам с высокопоставленными лицами, но и организовывали взаимовыгодное сотрудничество, где младшие полностью или частично брали на себя чужую работу, за что им помогали разобраться со сложными темами, рассказывали, что обычно спрашивают по тому или этому заданию, помогали отработать боевые связки, учили твёрдо сидеть на лошади, а то и просто расплачивались всем, начиная с деликатесов и заканчивая волшебными диковинками.       И, разумеется, в этой привычной картине нет-нет да появлялись «опущенные».       В отрицающем унизительные жалость и сострадание рабском рассудке сяо Цзю такие люди были ничем. В его прошлом таких, если развлечения ради не забивали насмерть, холуями делали, мисколизами, «барачными девками», которых каждый мог заставить такое прилюдно сделать, после чего петля в уборной отдушиной покажется.       Видал он таких мужиков, нагляделся на них вдосталь, до отвала, до конца бессмертной жизни нагляделся, и ничуть ему не было жаль их. Не тратился Шэнь Цзю на жалость, презрением обходясь.       Собственное же его жестокое воспитание завершилось именно на Цинцзин.       Вступивший на пик позднее, некогда щуплый подросток с упрямым взглядом, неуловимо жестоким лицом, хрупкий и дерзкий на вид, он был горд до самовлюблённости и работящ до беспамятства — именно эти качества позволили ему выжить, а позже способствовали тому, чтобы снискать благоволение лорда пика Цинцзин и стать его преемником.       Если бы Шэнь Цзю хоть раз в своей жизни прогнул спину под других, ему бы сломали хребет, если бы он не умел выводить компромисс из суммы компроматов, спал бы не в ивовом доме с девочками, а в дровяном сарае, подложив полено под голову, если бы умело не сваливал собственную работу на других, не книги запоем бы читал и медитировал, а вёдра таскал и овощи чистил.       И поэтому он не препятствовал иным своим ученикам травить Ло Бинхэ. Тот — будущий заклинатель, как он собирается защищать мирян, если не способен постоять за себя, как он хочет сражать демонов и лютых мертвецов, если не в силах даже дать сдачи ударившему его ровеснику?!       Что смешило и отчасти печалило его больше всего, начало этому положила Инъин: сама попросила А-Ло подежурить вместо себя на кухне, потому что у неё устали ручки, пыль протереть, свежие простыни раздать, — но ничего взамен не давала, считая, что А-Ло и сам рад ей помочь, натаскав с реки вёдра с водой и заложив полный дровяник. Рассказала подружкам и друзьям, какой А-Ло хороший и что он всем готов просто так помочь, а её и услышали.       Так на Ло Бинхэ свалилась потогонная работа, прежде распределённая между всеми учениками, наказания после подстав чужих проступков, на которые Шэнь Цинцю не скупился, а вкупе с тем, что Ло Бинхэ и прежде демонстрировал хребет дождевого червя, все на пике с ним и считались не больше, чем с дождевым червём.       Шэнь Цинцю не терпел мягкотелых людей, нюнь и размазней, предпочитая им людей пусть не сильных, но имеющих чувство собственного достоинства. Он ждал если не прихода Ло Бинхэ к нему с твёрдой просьбой пересмотреть бытовую нагрузку, то хоть с прошением перевести его на иной пик, но щенок лишь скулил, закрывал морду лапами и трусцой послушно бегал по всеобщим поручениям, ещё и виляя хвостом. И это ничтожество носит имя его ученика… Позор.       Однако незадолго до Собрания Союза бессмертных, после одного из особенно несправедливых наказаний, всё изменилось.       Во второй и в последний раз позволив незаметно подросшему Ло Бинхэ войти в Бамбуковую хижину, которая на деле представляла собой поместье с анфиладой комнат, читающий Шэнь Цинцю встретил его в гостиной, сидя в покоях для отдыха напротив камина, где после его восшествия на место лорда Цинцзин никогда не горел огонь.       Зверёныш — знатно наследивший своими лапами по узорно плетённым циновкам, заменившим некогда устилавшие эти покои ковры, — глазел на развешенные по стенам живописи, на лёгкие ширмы, почти воздушную мебель и муслиновые занавеси, раздувающиеся от легчайшего ветерка и сменившие тяжеловесные парчовые портьеры, не пропускавшие ни солнечного света, ни свежего воздуха, — но, как и вся прошлая мебель хижины, олицетворявшие его охочего до претенциозности предшественника.       Шэнь Цинцю не торопился выставлять нежеланного гостя за порог и равнодушно продолжал читать книгу, пока вспомнивший, зачем пришёл, и набравшийся храбрости щенок наконец не спросил, глядя в пол: — Учитель, моя матушка учила меня, что нужно быть хорошим и добрым, и воспитанным. Она говорила, промолчи, будь умнее, не связывайся, не нужно. Вот он тебе нахамил, ударил тебя, вот он невоспитанный человек, а ты покажи другой пример.       И, начав лить слёзы, проскулил: — Разве не правильно на зло отвечать добром?       От этих до приторности сладких слов Шэнь Цзю не сдержал каркающего, лающего, озлобленного смеха! Опустил лицо, спрятал растянувшиеся в оскале губы за книгой, видя потрясение в распахнувшихся глазах Ло Бинхэ, на которого он всё же посмотрел.       У этого щенка была хорошая мать.       Добрая… Наверное, поэтому она и мертва. И сын её сиротой остался без кола, без двора, не способный право на собственную жизнь отстоять, — так много ли стоила её «доброта»? Глупость одна эта доброта…       Однако на вопрос ученика Шэнь Цинцю всё же ответил. Отвёл книгу от лица и, изящно держа её за корешок, коснулся уголком страниц виска и произнёс: — Как можно отвечать добром? На зло отвечают справедливостью. На добро отвечают добром.       На что Ло Бинхэ скривил губы и, приоткрыв их, снова начал сотрясаться всем телом и скулить. Наблюдая за тем, как слёзы катятся по бледным щекам семнадцатилетнего бугая, сравнявшегося с ним в росте, Шэнь Цзю не выдержал и с хлопком бросил книгу рядом!       Надо ж уметь так выбешивать. Талант настоящий! — Неси бадью.       Не прекращая реветь уже в голос, великовозрастный щенок притащил требуемое. Вытирая сопли и слюни рукавом и икая, он, явно надеявшийся на то, что устроенный слезоразлив разжалобит его, смотрел щенячьими мокрыми глазами, но Шэнь Цзю повелел: — Залезай внутрь. — Зачем?.. — Залеза-ай.       Дождавшись, когда поскуливающий щенок подчинится, поднявшийся Шэнь Цзю подошёл ближе к нему и, указав веером внутрь пустой бадьи, приказал: — Плачь в сюда.       На него устремили взгляд полный непонимания и задали всё тот же тупой вопрос: — Зачем. — А зачем ты до этого плакал? — вернул вопрос Шэнь Цинцю, на что ему снова скуксили мину, заставляя дать развёрнутый ответ: — Я хочу отдохнуть в бадье с солёной водой. Она очищает кожу, укрепляет волосы и ногти.       А главное, успокаивает нервы. — Поэтому наплачь мне бадью, — потребовал он у готового вновь удариться в рыдания щенка. — Хоть польза будет. — Я не наплачу её целую… — пробубнили ему, дуя губы и продолжая растрачивать свои «хрустальные слезинки, которые ничуть не хотелось заботливо стереть», однако вынуждая Шэнь Цинцю признать:       И правда, что-то он разошёлся. Вот его достопочтенный учитель, дай Небеса никогда с ним больше не пересечься, был способен выдавить из своих несчастных учеников все слёзы, да так, чтобы под конец несчастный плакал кровью, — в мастерстве эксплуатировать детей Шэнь Цинцю было до него как до луны.       Однако вслух он едко ответил иначе: — Я верю в твой талант. Возможно, твои слёзные железы — твоё единственное достояние, а навык бесконечно долго реветь — прирождённый дар.       Оставив щенка одного, малость повеселевший Шэнь Цзю взял книгу с застеленного парчовым тюфяком плетёного дивана и удалился в личную комнату отдыха, чтобы там продолжить прерванное занятие.       Удивительно скоро он увидел на пороге Ло Бинхэ.       Мельком бросив на него взгляд, Шэнь Цинцю с шелестом перевернул страницу и скучающе спросил: — Ну? Наплакал?       Понурый юноша кисло помотал головой. Пухлые губы кривились, но глаза были сухими.       Шмыгнув всё же носом, он продолжил стоять на пороге, заставляя Шэнь Цзю подвести итог: — Запомни. Никогда, особенно если хочешь разжалобить меня — не плачь. Это выводит из себя. Иди, садись в бадью и реви, пока не наберётся три четверти объёма, а затем подходи ко мне.       Ло Бинхэ кивнул и, волоча за собой длинные ноги, поплёлся к выходу.       Больше Шэнь Цинцю никогда не видел его слёз, зато Владыка Трёх миров нагляделся на его рыдания вдосталь.