Вдали от посторонних глаз

      Сон отступил. Красочные воспоминания под шумок покинули память. Тёмная пелена, обычно сокращающая время ночью, сегодня дала мне фору. Я даже и не вспомню, когда сны из обыденности превратились в редкость.       Я лежу, неподвижно и стараясь лишний раз не дышать, чтобы облегчить Морфею работу. Обрывки сна начали собираться, склеиваясь дремотой. Я уже был готов провалиться обратно, однако..       Стук. Медленный. Размеренный. И очень громкий для спящей квартиры. Сонные ещё уголки разума раздражались, а звук будто с каждой минутой становился громче. Будто бы можно было всеми фибрами почувствовать его.       Я нехотя - и неожиданно легко - поднимаю веки. Белый потолок даже слепит поначалу. Глаза привыкают, и можно разглядеть тонкие трещинки на штукатурке. Сквозняк раздувает тюль в щели между плотными желтыми занавесками.       Эта квартира пахнет пылью и цветами. Старые книги в шкафу, на полках, в стопках на столах и стульях. Из приоткрытой дверцы серванта блестит хрусталь. На подоконнике стоят кактусы, рядом в большом горшке пылится фикус, а в кашпо отцветает фуксия.       Виновны в моем пробуждении оказываются часы. В раме из тёмного дерева медленно раскачивается латунный маятник. Такой антиквариат, должно быть, дорого стоит в комиссионке.       Но ей они нравятся. Она, кажется, готова всегда следить за движением балансира и ходом вычурных резных стрелок.       Хозяйка квартиры получила их в подарок от мужа. Настоящие, сербские часы ручной работы достались ему в наследство. Сейчас старого литературоведа давно нет в живых. Его супруга оставила комнаты нетронутыми.       Безжалостные стрелки показывают около пяти часов утра. Латунь равномерно качается, будто помахивает рукой, с издевкой, "ха-ха, смотрите, человек не смог противостоять механизму". Фикус утешительно кивает широкими и толстыми листьями, ветер срывает пару алых лепестков и качает горшок на кронштейне. Цветок потрепанный и почти увядший - теперь больше походит на красноватые и теплые угли, а не на ядовитое пламя.       Я опускаю босые ноги на пол, и паркет отзывается скрипучим стоном. Прохладный воздух касается заспанного лица, проходит по щекам, шее и (возмутительно) ютится у груди. Я поближе подбираю плед и укрываю плечи, возвращаясь в тепло. Очки на тумбе остаются нетронуты, и я мутным взглядом осматриваю кабинет.       Большую комнату можно разделить на две части - тёмную и светлую; в темноте стоит кровать, которую мы заняли, вдоль левой стены протянут гардероб, а за шторой на широком подоконнике мы иногда завтракаем. Напротив, где тюль распахивается как парус, солнцем залиты шкафы с книгами и фарфором.       Круглый стол с резными стульями, увенчанный кружевной салфеткой, заполняет центр комнаты. Я встаю и тихо прохожу к нему, взметывая покрывалом пылинки. Поднимаю тяжёлый графин и избавляюсь от утренней жажды, после чего дрожащей рукой ставлю его обратно. Солнце слишком яркое, но зато греющее, и я двигаюсь ближе к нему. От растений пахнет кислородом, в тонких, видных на свету жилках теплится жизнь. Маленький сад.       Среди горшков лежит открытая книжка в зелёном, как купорос, переплёте.       Справочник комнатных растений - сразу вспоминаю, как мы искали в нем это, высотой почти с меня, с тёмными листьями и глубокими бороздами на них. Я уже и забыл замудреное латинское название.       Люстра скрипнула и зазвенела цветастыми плафонами, поток воздуха прошёлся по щиколоткам, вызвав мурашки. Я в этом белом одеянии, подобранном на манер хитона, похож, вероятно, на греческого философа.       Только недавно заметил тёмное пятно на стене. Она предположила, что на его месте раньше висело бра, а это оставшаяся копоть. Когда мы только заехали, она пошутила - "Теперь мы живем в музее" - и была чертовски права.       Третьего дня мы нашли карты. Они были старые, завернутые в тубусы лежали в ящике стола, напечатанные с "ерами" и и-десятеричными, когда империя ещё делилась на губернии и уезды. Как они оказались у профессора - не ясно, но рассматривать крошечные надписи было весьма интересно.       И кто знает, сколько ещё тайн скрывают эти штукатуреные стены? Прокофия Родионовна разрешила исследовать квартиру вдоль и поперёк, и это нам не скоро наскучит. В связке осталось ещё много ключей, а в квартире достаточно закрытых дверей и шкафчиков.       Я оборачиваюсь. Среди подушек и сбитых одеял виднеется коньячная макушка. Она мерно дышит, почти не двигается. Будь её кожа чуть бледнее, была бы похожа на скульптуру в упаковочной обертке.       Приподнимаю тюль и проскальзываю на балкон. В лицо бьёт соленый бриз, он пахнет тиной и озоном. По чёрной, гуталиновой воде ещё не ходят суда, и ветер гоняет её, разбивая мелкие гребешки о стены берега и покрывая гладь сеткой ряби. С балкона длинно свисают стебли, несколько горшков с пышными розами стоят у чугунных перил. Присаживаюсь на пеструю банкетку. В доме напротив много таких квартир. Окна украшены лепниной, пилястрами между них. Вычурные аканты на капителях, наличники, и прочие атрибуты архитектуры классицизма.       Отсюда интересно наблюдать за другими людьми - прямо напротив парень-агроном выращивает свой миниатюрный шпинат и базилик; чуть выше бабушка каждый полдник вышивает на пяльцах, а в соседнем окне разворачивается любовная драма, лишь иногда прерываясь актами "безумной страсти". Как домашний кинотеатр - улочки в Петербуржском центре узкие, а окна в домах большие.       Я откидываюсь на спинку, слегка съезжаю поясницей вниз.       Петербург вообще какой-то другой. Он отличается от Москвы - характером, что ли? Москва - как зависимый от энергетиков трудоголик, везде жужжащий и крутящийся как заведенный. Петербург - прокуренный серый работяга, всегда сдержанный, спокойный как море в штиль. Две противоположности. Юг-Север.       Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в колени. Позвонки расходятся и хрустят, мышцы тянутся под весом. Остаюсь в этом положении на какое-то время, потому что ну о-о-очень приятно... Я сам не осознаю, как закрываю глаза.

***

      Меня выдергивает из транса, когда по напряжённой спине проводят ладонью. "Заснул? Сколько времени прошло?". Я поднимаю тяжелую голову и поворачиваюсь. Она сидит рядом, так же заспана и задрапирована в одеяло - будто только что снизошла с небес.       - Доброе утро, - она улыбается, касается моих плеч и тянется, чтобы аккуратно поцеловать в висок. Я подставляюсь, чувствую её касания в районе шейных позвонков. Поддаюсь, когда она ложится сзади и утягивает за шею к спинке тахты. Она наклоняет мою голову к своей груди, целует в макушку и привычно пальцами зачесывает отросшую русую челку.       - М-м... Сколько времени? - я запрокидываю голову и трусь носом об изгиб её шеи.       - Пять... с копейками. - она откидывает одну руку на спинку, второй ещё гладя меня по голове. За открытым краем "туники", который она до этого держала, показалась ложбинка и край груди.       - Прикройся хоть, - говорю спокойно, насмешливо даже. Она вскидывает брови и смотрит вниз, подтягивает полотно и кладёт ладонь поверх, закрывая вид.       - Тебя смущает? - снова улыбается. Беру её тонкую кисть в свои руки. Целую длинные и хрупкие пальчики, покрываю тонкие венки поцелуями. Она вновь тянется к шее, гладит, запрокидывает мою голову, придерживает за подбородок. Складывает пальцы в замок на моей нижней челюсти.       Я не могу не смотреть в её глаза. Глубокие и серо-голубые, как бухта в пасмурный день, с отблесками редких лучей в воде.       - Блаженная, - как в бреду, проговариваю, пока она опускается.        Целуемся, наконец. Сонно, лениво сминая губы, с привкусом сна и простыней во рту. Пока город еще спит.       Она отстраняется. Разглаживает мои брови и морщинки на лбу, переносице. Будто глина, поддаюсь рукам и почти плавлюсь. Вазы из меня не выйдет, но в пальцах гончара я смотрюсь куда лучше.       Веки тяжелеют. Она переходит с шеи к груди. Она снова наклоняется. О черт...       Эта квартира пахнет пылью и цветами. Здесь по всем углам распиханы книги и старинности. Здесь мы спрятали свою любовь - в дали от посторонних глаз.