Снег в океане

— Чёрт. Мичидзо сплёвывает кровь в раковину, зажмуриваясь, не желая видеть своё лицо — отчаянное, измождённое, с влажным, отклеивающимся от носа пластырем. Тело ломит, и так хочется забыться, просто уснуть, свернувшись на дне ванной, пока вода будет тщетно пытаться смыть всё, что произошло. Хочется вернуться в тот день, когда всё только началось, и одним движением лезвия прекратить это. Не становиться тем, кто теперь смотрит из отражения покрасневшими от слёз глазами. Не переживать всё то, что пришлось вынести за последние несколько месяцев. Стереть своё лицо и не помнить имени. Шум воды не успокаивает. Она стекает в водосток — мутно-красная после его рук. Тачихара умывается, поправляя пластырь, и, раздеваясь, бросает одежду на пол. На кафеле остаются темные пятна. Забравшись под душ, он чувствует дрожь во всём теле. Ему не хочется прикасаться к себе, не хочется видеть себя обнажённым. Его тошнит от себя и от того, что делали с его телом. От того, что он позволял этому происходить. В глазах мутнеет, и сознание прошивают вспышки рваных воспоминаний. Чужие пальцы, касающиеся плеча, гладящие по спине. Те, что впервые сжимали его горло — в тот день, когда всё началось. Когда следовало это закончить. Чужие губы, скользящие вдоль ключиц и шеи. Те, что ранее с усмешкой угрожали вспороть ему грудную клетку за попытку сопротивления. Лучше бы это и правда произошло. Это лишило бы его возможности винить себя за всё, что случилось позже. Мичидзо смотрит на мутный свет под потолком, на желтеющую плитку. Ему хочется разбить её, разбить все лампочки, сжечь квартиру целиком. Теперь в любом случае придётся сделать это. Но ему больно и отвратительно думать о том, что самому после этого придётся жить. Вытеревшись полотенцем, он ступает на кафель, видя темные разводы на нём. Ничего из этого уже не сделать чистым. Он возвращается в спальню, чтобы одеться. Взгляд скользит по расправленной кровати. Когда-то белое постельное бельё залито кровью, стекающей на пол. Брызги темнеют на стене и на занавесках. Он жмурится, стараясь не смотреть. Словно мог бы стереть то, что случилось. То, как его руки, держа над головой, привычно прижимали к подушке. Как раздвигали его ноги, приподнимая. Как тяжело было дышать под тяжестью чужого тела. Каким ласковым был голос, хрипло шепчущий на ухо «Тебе хорошо?» И как его собственный не мог ничего ответить. Чёртовы несколько месяцев. Почему ты позволил этому произойти? Тачихара, одевшись, долго разглядывает свои руки, словно на них могла остаться кровь. Словно всё, к чему он прикасается, теперь будет грязным. Он не хотел этого. И ему не было хорошо. Но что ещё он мог сделать? Как ещё он мог всё закончить? Сжав губы, он подходит к постели, стараясь не наступать на лужу крови, впитавшуюся в ковёр. Он должен быть смелым, глядя на то, что сделал собственными руками. На бледное тело, чья кожа похожа на свежий снег среди потемневших волн. Залитый кровью снег. В тон красным кончикам светлых волос, разметавшихся по подушке. Тачихара сглатывает, чувствуя подступающую тошноту, но больше не может отвести взгляд. * — Тебе хорошо? Шёпот Дзёно обжигает ушную раковину, и Мичидзо изгибается, прижатый к постели. Пульс отдаётся в висках, и он прикусывает губы, чтобы не закричать. Ему больно, но он заслуживает эту боль. Ему хочется забыться, зажмуриться, не видеть себя таким — тем, кто сам становится на колени, стоит услышать приказ. Кто выгибается от прикосновений, горячо дыша, чьё сердцебиение умоляет не останавливаться, а вбивать сильнее. Он не может противостоять этому, не способный запечатать в себе отвратительное желание отдаваться, будучи вещью в чужих руках. Чувствуя горечь и стыд, и абсолютное бессилие с этим справиться. Если бы только он мог стать тем собой, который бы это прекратил. Тем, кто после заставляет ненавидеть себя, смывая с кожи запах чужого тела. Кто бесконечно бессильно спрашивает, запертый внутри собственной головы: «Почему ты позволяешь этому происходить?» Дзёно целует в плечо, прикусывая кожу, скользит ладонью по груди, поднимаясь к горлу, и по телу бежит уже привычная дрожь. Мичидзо спутанно думает о том, как действительно хорошо было бы умереть, дрожа на пике между болью и удовольствием. Мысль навязчиво пульсирует в мозгу, пока его горло сдавливают всё сильнее. Если бы он только мог— Что бы он сделал? Но он не делает ничего, позволяя этому просто происходить. Глядя, как на коже расцветают следы зубов и плотно сжатых пальцев. Достигая вершины с мыслью о том, как он хотел бы, чтобы этот момент стал последним. После приходит опустошение. Дзёно целует его в шею, обнимая сзади, прижимая к себе, говоря что-то ласковое, но Мичидзо не слышит, чувствуя только бессилие и затаившееся отвращение к самому себе. Идёт в ванную, высвободившись из его рук, соврав, что всё хорошо, что он не чувствует себя так, словно хочется содрать каждый участок кожи с оставленными на ней отметками, тщетно пытаясь снова стать чистым. Но он не может. Он смотрит в зеркало, держась за края раковины. Тот, кого он видит, не в состоянии с этим справиться. Руки тянутся к аптечке, словно в ней могла бы лежать панацея от того, кем он стал за последние месяцы. Кем сделал его Дзёно, подчинив себе ещё в день ареста. Когда, встав перед выбором, работать на них или умереть, Мичидзо должен был не выбирать. Но он всё ещё жив, хоть и с трудом понимает, как ему справиться с этой жизнью, в которой все его желания будто навязаны кем-то другим, кем-то, кто прочёл в его сердце только стремление быть таким. Проигнорировав то, как после ему больно и тошно от самого себя и как хочется прекратить такое существование. Пальцы роются в аптечке, надеясь найти то, что поможет хоть ненадолго приглушить боль и отключить мысли. Но нашаривает лишь пачку пластырей и упаковку лезвий. Свет мигает под потолком, и Мичидзо замирает, глядя на тень, мелькнувшую в отражении. * Дыхание перехватывает, и Тачихара не может отвести взгляд. Тёмные волны пропитавшихся кровью простыней омывают изувеченную белизну кожи. Он подходит вплотную, садясь на край, забывая о том, что только что пытался смыть с себя произошедшее. Не в силах справиться, он протягивает руку, касаясь безвольно лежащих на подушке пальцев, скользит по запястью. Что-то внутри, сжавшись, просит не уходить, остаться ещё на минуту. Он ведь должен попрощаться? Другой рукой он касается своего лица, снимая едва держащийся пластырь, и, комкая, отбрасывает его на пол. Забыв про чистую одежду, Мичидзо ложится рядом, и кровь сразу же пропитывает его рубашку, но он больше не замечает этого. Ладонь скользит по белой обнажённой коже — там, где она осталась нетронутой. Запястья, плечи. Он гладит неподвижно лежащую руку, что раньше так часто с силой опускалась на его горло. Не отдавая себе отчёта, он тянет вниз влажное от крови одеяло, прикрывающее тело Дзёно, и обнажает его вскрытую брюшную полость с засевшими внутри лезвиями, прошедшими вглубь и вверх и разрезавшими его сердце. Почему ты позволил этому произойти— Тачихаре трудно дышать. Он скользит пальцами к его забрызганной кровью щеке, к застывшему рту. И, не задумываясь, наклоняется, касаясь губами, чувствуя, как всё внутри сжимается в одну точку, вспыхивая ярким светом между болью и освобождением. «Тебе хорошо?» Он целует его губы, плавно спускаясь к шее, слизывая кровь, ведя пальцами вдоль разреза на животе и окуная их глубже, в ещё тёплые рассечённые внутренности, осторожно ложась сверху, желая почувствовать податливость его тела, наконец обретя контроль — так, как не мог этого сделать раньше. Зная, что этот раз последний. «Теперь — да»