Равенство

— Давай, мам, — улыбчиво прощаюсь с главной женщиной моей жизни, а дальше тёплые и самые родные объятия. — Ну давай, давай мой хороший. С богом. — Эти слова словно льются из её уст, как и слёзы из её глаз. — Мам, — строго протягиваю, в тоже время с нежностью смотрю на неё. Своими огромными ладонями обхватываю её лицо, длинными пальцами провожу по морщинистым щекам, стирая слёзы. — Я не люблю это. — Она прячет взгляд и я немного приседаю, дабы заглянуть в опущенные, до предела намокшие глаза. — Всё, всё… — шёпотом бормочет, смотрит на мою толстовку и своим ультра материнским зрением замечает мизерную пылинку на ней, ладошкой начиная отряхивать. — Приезжай почаще, сынок. — Слишком жалобно это звучит для меня, становится тошно и непроизвольно из меня выходит что-то по типу «уф». — Хорошо, хорошо, — уже невозможно выдерживать этот момент, потому охото молниеносно уйти. — Люблю тебя, дорогая, — говорю горько, в полголоса. Беру её кисть в свою и трепетно целую, немного задерживаясь губами, пытаюсь хоть как-то сгладить обстановку. Я быстро и легко открываю деревянную дверь, а после прокручиваю тяжёлый замок железной. Выходя под режущий скрип, мама выглядывает и говорит. — Будь осторожнее, Гриша! — эхом разносится бережное нравоучение. На что я кидаю еле слышное «угу», посылая воздушный поцелуй напоследок. И только после чёткого щелчка закрытия двери, я вынимаю из пачки крепкую сигарету, несдержанно поджигаю и глубоко затягиваюсь, после выдыхаю оставшийся сизый дым. Телом толкаю подъездную дверь. Снова скрип, только грубее. От него же жму сигарету губами. Бля, как бы не сломать ещё. Хлопаю по карманам джинсов, убеждаясь в том, что заветные ключи от тачки на месте. А потом дымлю, взглядом проходясь по родным, внешне страшным пятиэтажкам. Я предлагал маме переезд, как бабки появились, конечно. Выбирай — не хочу, самые разные! Да я, я любую готов ей предоставить, стоит только пальцем показать. Я настаивал, но, блять, как же она там сказала… «Здесь моя душа, Гриша. Не в этих ярких свечках, везде понаставленных, а в тусклых, но тёплых хрущёвках». О как! Маман так забацала, что и сказать то, нифига нечего. Ведь и не придерёшься. У меня же так же. Но надо же в будущее смотреть. Так я и стерпел, и слюбил высотки. Наверное. Осознав, что вся сигарета уже истлела, я откинул её в рядом стоящую урну. … В машине морозно, от чего я врубил печку на всю. Тихонько тронувшись, автоматически заиграл мой трек, что я не дослушал ещё по приезду сюда. Но не долго музыка играла. Момент. Передо мной ошарашенное лицо девушки. Перед её лицом моё испуганное. Разделяет нас лобовое стекло. Чёрт возьми, я посадил её на свой капот. Секундные гляделки для переваривания ситуации. Вытаращенные глазища становятся свирепыми. Неожиданный и сердитый удар по капоту. — Обкурился, ничего не видишь уже?! — злостно кричит, что есть мочи. Я же как парализованный, ничего сказать не могу. Нервно елозит, слезает фырча. — Ублюдок — говорит сдавленно и… обиженно? Поворачивается туда, куда и держала путь изначально. Бежит по тротуару. На тёмных, густых волосах лежат крупные хлопья снега, в мои глаза бросаются. — Дура! — высовываюсь и ору ей в след, прийдя в себя, наконец-то. Затем закрываю окно и сижу молча в салоне, рассерженно дыша под строчки Фема. Идеально. Блять. Вроде хочется взять, забыть и уехать, но почему-то я отъезжаю немного в бок и паркуюсь так, чтобы другие могли проехать. Выхожу из-за вдоль идущего дома и вижу эту отчаянную. Сидит на остановке, нос повесила. Громко вздыхаю и не торопясь иду к ней. Приземляюсь рядом, ну, на другой конец лавочки. Очень неловко. Даже сидя поодаль друг от друга, я чувствовал это жуткое давление. Стало жарко, в -20. — Как себя чувствуешь? — неловко поинтересовался я. — Как девушка, которую чуть не сбили. — Сухо звучит. По факту, че. — Слушай, ты выскочила неожиданно. Бежала, как ненормальная! — перестаю поддаваться и наезжаю на неё. Я не прав разве? Её не жалко только потому, что она даже жалкой не выглядит. Другая, ну не знаю, слезу бы пустила. А эта сидит с невозмутимым лицом, ещё и разговаривает со мной. Не орёт и на том спасибо. — Аааааа, точняк, — протягивает и я чувствую режущий сарказм. — Я же на лобовом у тебя сама разлеглась, — смыкает губы, превращая их в полоску. — Мой косяк, — смотрит на меня и кивает, держа «провинившиеся» глаза закрытыми. — Актриса погорелого театра, — отрываю отвожу взгляд от печального образа, сажусь по удобнее, рассчитывая на продолжение спора «кто прав, кто виноват». Но она беззвучно встаёт и уходя, вслед бормочет. — Я из-за тебя на автобус опоздала, — уже без юмора. И тут мне стало херово. — На последний. — Меня будто душат. Хотя, морально так и есть. — Стой! — встаю перед ней, загораживая ей дорогу назад. Она меня отталкивает. Я перехватываю её руку и удивляюсь, какая она тёплая. Этим приёмом я разворачиваю её к себе. Теплейшие ладони грубо легли на мою грудь, но приятно грели. Она дерётся. Теперь я вообще не знаю, чего ожидать от это отпетой. — Успокойся ты! — кое-как останавливаю её, сквозь не слабые удары. — Пошли, отвезу куда надо, — дебильная отдышка, после этой нелепой драки. Та прячет лицо в руках, демонстрируя как ей надоело. — А если ты ещё одну несчастную собьёшь? — выдаёт она и щурится, будто следователь на допросе. — Другая заяву накатает быстро. — Не накатает, — усмехаюсь и гну губы в лыбе. — Другая меня уж наверняка знает. Ей только за радость. — Ниче се, на губу не наступи смотри, — удивляется и тут же язвит. — Думаешь я тебя не знаю? — спрашивает, скептически поднимая бровь. — Знаешь? — брови машинально понимаются, на что она медленно кивает. Вот этого я не ожидал. — Знаю и знаю, чему тут удивляться? — убирает руки в карманы, просто пожимая плечами. — Не дам соврать, знающие меня незнакомки со мной ещё так просто не общались, — Это правда. Девчонкам и сказать то нечего, обычно. Подошли, селфанулись, с писком довольные ушли. — Тем более не дрались, — смеюсь и вижу, что она сама ели сдерживается, стараясь не поддаваться заражению. Но тут сдаётся. Цокает, сразу прячет лицо в воротнике куртки. Я не слышал её смешков, но я видел непонятные судорожные движения, которые стали новой причиной моего смеха. … Мы мчались по центральным улицам города, мимолётно пролетая жилые дворы. Сопровождали меня верные фонари, освещая мгляные дороги. Ехали мы в тишине, полностью отданные своим раздумьям. Я переодически посматривал на неё, с интересом. Как не посмотрю, она к окну упрямо отвёрнута. Рассмотреть только её капну удалось. И знаете, густые волосы. Красивые такие. Хищно-тёмные. Да и вроде никакими красками, наращиваниями они испытаны не были. Я вряд ли… Нет. Я не отличу крашеные волосы от нетронутых, но эти убедительно здоровые. Пизда. Я уже думаю о волосах девичьих. Ладно эти волосы, я об их процедурах думаю! Всё. Фляга свистит. У меня было богатое знание Тюмени. Я знал её и знаю, как свои десять пальцев, на руках и на ногах. Поэтому без проблем вёз пассажирку, покоившуюся на переднем. Она удивилась, догадавшись по моему уверенному виду, что речи о навигаторе не будет. Пустила в мою сторону усмешку, а после с концами отвернулась. Потом оживилась и стала капюшон поправлять, как мы в её двор заезжать стали. Я остановился напротив указанного подъезда, но так не хочу отпускать. Рука шустро заблокировала двери машины. Та смотрит на меня, непонимающе. Дёргает ручку раз, глядя на меня. Дёргает ручку несколько раз, глядя на неё. Выпрямляется и в сторону окна говорит. — Живо разблокируй двери. — Грубо, но в её голосе царит спокойствие. Я молчу. Она поворачивается. — Я церемониться не буду, — утверждает, отрицательно головой мотая. — Не понял ещё чтоли? — Это… — мялся я перед ней, будто школьник. Тянусь к бардачку и достаю от туда билет, в випку. — У меня концерт 24 января будет, не хочешь сходить? — протягиваю его ей, жаждая услышать положительный ответ, почему-то. — Это типо «извини»? — даже не взглянув на чистосердечный подарок, она хмурится. Я её не понимаю. — Это типо бери и не выделывайте.— Раздражают эти лишние слова. Они сейчас вот вообще не к чему. Я бы от «спасибо» не отказался. Отводит взгляд с таким видом, словно я её грязью полил. Усмехается и отвечает. — Не нужно, — глаза держит внизу и губу в прикуску. Не понимаю. — Дверь открой. — Трудно взять? — теперь она молчит. — Я тебе его дарю, просто так. Я. Тебе. — последнее процеживаю на повышенном тоне и она с цепи срывается. — Ты кем себя возомнил? — кричит, морщится, хмурится, щуриться, там всё вместе. — Даром ты мне не сдался! — это было последнее, что вылетело из её уст. Она нажимает на уже давно найденную кнопку, на руле. Всё момент выжидала. Щелчок. Все двери открыты. Она тянет ручку, дабы вырваться на свободу, а я пользуясь моментом, ловко сую в её глубокий капюшон билет. Не с тем связалась. Пока я не убедился, что борзота плетётся на нужный этаж, с места я не сдвинулся. Только потом аккуратно выехал со двора, прикладываясь к телефону ухом. После нескольких длинных гудков, собеседник аукнулся. — Да, брат? Че, в столице уже чтоли? — Та не. Кароче, Тёмыч, у меня тут дела нарисовались, в Тюмени. На студийке отсутствовать буду. Всё, что я хотел, это поставить пацанов в известность. Сам терпеть не могу, когда люди не приходят на назначенные встречи, но сейчас. Мной управляет что-то другое. — Ты че, броооо. У нас дел невпроворот. Выход хитка семнадцатого, забыл? Да, с семнадцатого декабря на свободе наша, по-моему хорошая работа, «Вина». Проблема в том, что записанный трек будет записанным, но пустым. Мы довольно уважительное время редачим его, дополняем вставочками. — Да брось, а. И без меня там беков накидаете. Я в вас верю, — улыбаюсь от сказанного и слышу незамедлительный вздох, а затем низкое «аааааа», а после наигранный плач. — Ох… Это какие должны быть дела, чтобы ты работой жертвовал? — Неотложные.