Равенство

Пронизывающий холод, добравшись до второго этажа, пробежался по ногам. По непонятной причине я вернулся. Стоя у её двери, я чувствовал витающую свежесть её мокрых волос и, как истукан, ждал чего-то. Хотелось слов, слогов, вдохов, выдохов, да чего угодно, лишь бы не молчала. А она ушла без ответа, оставив меня, зная, что буду мучиться. У неё хорошо получалось уходить, когда я оставался за спиной. Я тянулся вслед за ней, не в силах оставить это всё. Надо было бороться, причём с ней же. Запретная. Её мимолётность пробирала до мозга костей. Я стремился к встрече, но не мог уловить, не мог распробовать, а хотелось, ой, как хотелось. Она делает вид, что её сердце из стали. Я стучал настырно, держа в голове мысль, что девчонки любят наглых. Но не в этом случае. Казалось, что дома нет никого. Будто она вовсе и не стояла сейчас передо мной, будто не соблазняла своей дряблой майчонкой, будто я всё ещё сжимаю в ладони этот потрёпанный, но, как оказалось, счастливый билет. Нет. Он уже давно у неё. И не ясно, что она с ним сделала на этот раз. Положила на пыльную полку, чтобы благополучно забыть про него, либо сожгла. Исход может быть разный. Мне пришлось отлипнуть от двери и перебороть неистовое желание снести её. Я сделал шаг назад и прилив убивающих мыслей сразу настиг меня. Пиздец. … Пиздец. Всё это время я стояла, прислонившись к прохладной двери перегретым лбом. Я слышала его требовательные стуки. Нет, не стуки, а удары. Он ждал от меня чего-то, чего я сама не знала. Чего можно ждать от меня? Я не знаю, как вести себя в подобных ситуациях. Да, мне было грустно, что я не могу поступить как-то более открыто, определённо. Но я не ожидала, что он заявится ко мне домой. Я думала он понял, что всё это дохлый номер. Как оказалось, нет. Он пришёл, а я потерялась. Мной управлял страх. И почему чертовски страшно, но я при этом не боюсь? Как поступать в таких ситуациях? Я понятия не имею. Думаю, он и не ожидал большего. Большее от меня равносильно чуду. Сейчас, когда услышала удаляющие шаги, а не его дыхание за дверью, я всё равно была на иголках. Всё, на что мне хватило сил, это усесться на прихожую тумбу. Я тупо втыкала в стену, проживая неизведанное чувство привлекательности. Ну, не было у меня такого. Никто не уделял мне ТАКОГО внимания. Звенящую тишину заполнил рингтон телефона. Я вздрогнула, устало сомкнув веки. Мысли разбежались. Мне пришлось встать и пойти к источнику раздражающей мелодии. «Наташа» Я сдавленно зарычала. Захотелось разбить что-нибудь. Вот же, прилипала! — Чего? — кое-как сдержавшись, чтобы не послать её куда подальше, максимально спокойно произнесла я. — Веруч, мне всё также интересно. Почему ты не сказала, что у тебя на горизонте кто-то появился? Как ты могла? — изумлённо и словно на одном дыхании проговорила она. Вот дура, нет? — Натах, угомонись, я тебя прошу, — сил никаких нет. — Угомониться?! Да как тут, когда ты утаила свои потрахушки с Гришей Ляховым! — у меня тут же пересохла вся глотка, от такого обвинения. Отвратительно. — Тебе лечиться надо, Воронкова! — угрюмо рявкнула я и скинула. Ишь ты, по себе она судить привыкла! Невыносимо. В ту же секунду выключаю мобилу, чтобы ни непереносимый звоночек, ни бесящий звука сообщения меня не потревожили. С меня хватит. Всё ещё раздражённая иду в спальню. Сходу я плюхаюсь на своё успокоительное — мягкую двухспалку. Выжатая, как лимон. Широко раскинув руки и ноги, я начинаю чувствовать как снижается уровень эмоциональной напряжённости. Мысли шепчут мне: успокойся. Ты любишь всех, а любить всех — значит не любить никого. Я ухмыляюсь и проваливаюсь в обожаемый способ времяпровождения. … Яркие софиты оживлённо перемещаются по заполненному залу. Скачущие девчонки, такие же яркие, как эти софиты, создают неприятное трение. Спасает приятный голос, лаская уши. Его непонятные движения смешат только меня. На краю сцены стоит, мокрый весь, словно водой обдали. Бедненький. Оголтелые девки побежали напролом, чуть ли не по головам. Одна я с места не сдвинусь, а если и сдвинусь, то только от их толчков. Руки длиннющие тянут, облапали его ноги уже, как бы не облизали ещё. А ему хоть бы хны, всё по боку. Он ничего не чувствует. Он делает вид, что его сердце из стали. Застыл, как памятник. Только глаза живы ещё. Грустные, без слёз не взглянешь. Не хотел себя выдавать. Главное, чтобы слабость не увидели. А мне всё видно. Вот бы у меня была возможность исцелять. Слышать тонкоголосые, режущие ухо голоса женщин он устал. И я, если честно. А мысли шепчут мне: видишь? Можно уже без фальши. И стало тихо. Так тихо, что просто не верилось. Звенящая тишина взаправду звенела. Казалось, что из ушей сейчас хлестанёт кровь. Толпа, что была увлечена артистом, теперь зловеще смотрела на меня. Каждый до единого. Их сумасшедшая гримаса не на шутку напугала меня. Глаза стали необычно круглыми и чересчур выпуклыми, а под ними появились тёмные грыжи. Чертовщина какая-то. Холодный пот полился по спине. Кровь стучит в моих висках. Я не могла пошевелиться, парализованная будто. Ноги приросли к полу, не позволяя мне хотя бы попятиться назад. Всё, что я смогла сделать, так это заставить руки отмереть и беззащитно обнять себя ими. А бешеные твари видели, чувствовали мою беспомощность. Внезапно, нарушая тишину, они истошно заорали и бросились на меня. Зарыдав в голос, я закрыла лицо ладошками и ощутила жгучие прикосновения этих существ. Их цепкие ногти впились в мою ледяную кожу. Они были готовы раздербанить моё тело, что бледнее смерти, в клочья. Ненавидят. С порывистый вдохом я распахнула глаза. Руки крепко сжимают плечи, ноги вплотную поджаты, а щёки липкие от слёз. К горлу всё ещё подкатывает ком и я продолжаю ныть, сама того не понимая. Рефлекторно подскакиваю и резко включаю светильник, жадно вбирая в себя воздух и дрожа всем телом.  — Вот это да…