Танцуй

И в голове смешались мысли

и босиком с бутылкой виски

мы изучаем этот берег

* * *

      Вокруг вода, песок и камни. Волна бежит на берег, кажется, что-то бредит, и пытается говорить на собственном, непонятном языке — раздражающее зрелище.       Лиза медленно плетётся вдоль пляжа. В руках кеды и носки. Песок забивается между пальцев, колет пяты и отдаёт холодом — ночь, успел остыть. В глазах стоят слёзы, губы подрагивают, дыхание сбито — то ли от сильной обиды, то ли от злости, что лезет через край. Её нагло бросили по переписке — у бывшего партнёра, как оказалось, ни храбрости, ни совести, ни капли уважения. Разве переезд в какую-то там Москву стоит нескольких лет, проведённых бок о бок? Можно было придумать множество вариантов, чтобы банально сохранить отношения. Но, видимо, это только Андрющенко и интересовало — разочарование.       Ощущение, что людей вокруг сдуло: пусто, ни души. Только волны, пара звёзд на небе, это пустынное побережье и прохладный изредка завывающий ветерок, который во всю портит причёску — хотя хуже уже некуда — и забирается под джинсовку.       И всё-таки эта ситуация очень злит, обижает, расстраивает и просто выбивает из привычного, размеренного ритма жизни по максимуму. Почему с ней так поступили? Чем она это заслужила? В чём её вина?       Этот город кажется слишком тесным — куда ни пойди, везде всё напоминает о нелепом расставании. Хочется убежать, но совсем непонятно куда. Противное чувство плотно сидит внутри, грызёт и никак не отпускает уже часов пять; а может и больше — за временем следить сегодня не в состоянии.       Вдали виден силуэт: кажется, девушка стоит в воде по щиколотки и странно двигается. Июнь месяц, ночь, вода холодная — каким образом её конечности не свело судорогой? И Лизе становится интересно: что вообще в этом странном, непонятном мире творят ещё более странные и непонятные люди?       Стоит подойти ближе, сразу понятно: какая-то невежа, кажется, напилась и зачем-то полезла в воду — выдаёт стоящая на берегу бутылка дешёвого виски, которая больше напоминает какую-то микстуру с ядом.       Понаблюдать за невежей хочется — как минимум, чтобы понять, что она вообще творит.       Марать одежду не страшно — простирает. Поэтому спокойно можно сесть на песок, — как раз возле этой полупустой бутылки и чужой пары туфель — бросить обувь с носками куда-то в сторону, потупить взгляд на незнакомку и разобраться с кучей спутанных мыслей.       Но эти давящие мысли теперь разгребать и не очень хочется. Эта блондинка напоминает магнит — к ней тянет, оторвать взгляд не получается. Через пару неловких, но по-своему обворожительных, движений становится понятно: она на своей «волне». Ей явно нравится мокнуть, ощущать отвратительный холод, напевать какую-то непонятную песню и под неё же танцевать — зрелище странное, с какой-то стороны жуткое, но чересчур притягательное.       Она странная. Выглядит слишком неправильно, слишком некрасиво; настолько уродливо, что начинает казаться красивым и правильным.       Пара минут и Лизу всё-таки замечают — неудивительно, она же не пряталась даже, а в открытую таращилась. Девушка на секунду замирает, видимо, переваривает ситуацию; а после заливается смехом, резво выходит из воды и садится рядом — становится искренне жаль её белые шорты.       — Интересно?       Тёмные глазки отражают свет луны, по-пьяному сияют; уголки губ подняты, вырисовывают кривую улыбку. А в руках уже оказывается бутылка, из которой делают несколько больших глотков — как она эту гадость пьёт вообще?       — Очень.       Блондинка кивает, чуть думает и выдаёт:       — Мишель.       Вперёд тянется рука, которую, видимо, нужно пожать. К чему всё ведёт вообще?       — Лиза.       А есть ли смысл задумываться? Хуже ведь уже точно не станет.       — Чё ты тут забыла вообще? Нормальные люди дома сидят и боятся маньяков!       — Значит ты ненормальная?       Мишель закусывает щёку, смотрит в одну точку несколько секунд — видимо, очень старательно пытается понять суть фразы — и опять начинает смеяться.       — Не знаю. Что для тебя нормальность?       Теперь в одну точку тупит Лиза: действительно, что такое «нормальность»? Внешний вид? Умение идти за «стадом»? Следование устаревшим рамкам, перекочевавшим прямиком из Советского союза? Точного ответа нет.       — Если честно, не знаю. А для тебя что?       Мишель протягивает бутылку — Лиза принимает. И, несмотря на брезгливость и установку «гадость», отпивает. Горечь обдаёт горло и согревает — гадость, но такая приятная.       — Умение жить.       Весь этот диалог кажется странным. Не особо связным, не особо понятным, не особо осмысленным.       Через пару глотков бутылку возвращают владельцу и её отставляют в сторону. Мишель принимает лежачее положение, взгляд упирается в небо. Одна рука подложена под голову, вторая покоится на груди; права нога заброшена на левую и покачивается то вверх, то вниз.       — Этому нужно учиться?       Лиза совсем не понимает, к чему она ведёт.       — Конечно! Вот ты живёшь?       — Теперь не уверена — ладонь приземляется на затылок, треплет волосы, губы расплылись в неловкой улыбке — действительно не уверена.       — Мне кажется, что ты не живёшь, а выживаешь. У тебя така-ая кислая ебучка.       И над этой странной игрой слов действительно приходится задуматься: а не забыла ли она, что нужно «жить»?       От Мишель, кажется, веет свободой: она спокойно ходит по ночам, спокойно лежит на песке, спокойно заходит в воду и спокойно пьёт, несмотря на то что сегодня не пятница, — просто потому что хочется.       Это инфантилизм и глупость, смешанные со свободой? Определенно оно. Странная, но воодушевляющая смесь.       — Вот что тебя расстроило?       И эта бесцеремонность в сочетании с полным отсутствием субординации кажется странной — с чего бы рассказывать что-то незнакомцу? Как она вообще поняла, что что-то действительно расстроило? Складывается впечатление, будто она читает мысли.       И в ответ напрашивается ещё один вопрос: а почему бы не пожаловаться незнакомцу на несправедливую жизнь, тем более, если он спрашивает?       Ответ прост и приходит сам по себе: нет причин прятаться в свой «панцирь» и быть подобием трусливой черепашки. Можно вывалить всё: они всё равно не знают ничего, кроме имён, и точно больше не встретятся.       — Один дорогой мне человек… Поступил очень некрасиво.       Мишель пару секунд молчит. А после поворачивает голову и взглядом упирается в лицо новой знакомой.       — И что? Мудаков на свете много, не всегда же везти будет.       И она права. Просто не повезло.       — Тем более, если этот хуй с горы поступил плохо, то не дорожил. Зачем париться?       Снова права. Зачем париться?       — Из-за того что их много, верить людям и не хочется, — выдох.       В ответ понимающий кивок и молчание. Тёмные радужки снова смотрят на небо и через пару секунд слышится:       — Смотри, ковш!       Эти прыжки с темы на тему напоминают речь ребёнка: они тоже по щелчку пальцев переключаются на что-то, что кажется им интересным. Будь то вопрос «почему трава зелёная?», новая игрушка или же глупые созвездия.       — Какой-то ковш перевёрнутый у тебя.       — А ты посмотри под другим углом.       «Посмотри под другим углом» — звучит как стандартная мотивационная глупость. Если что-то идёт не так, то под каким углом не посмотри, всё равно всё останется «не так».       Мишель за пару движений переворачивается на сто восемьдесят градусов, ещё сильнее пачкает вещи и тычет пальцем в небо.       Она слишком похожа на маленького, беззаботного ребёнка. И это кажется очень странным: все вокруг слишком помешаны на серьёзности, ответственности и постоянном «что обо мне подумают». А ей, кажется, абсолютно плевать на то, что она похожа на чудачку, — или ей и является?       — Теперь для меня ковш встал на место.       Но если все «чудаки» такие, то Лиза согласна не соответствовать размытым рамкам «нормы» и стать такой же.       Короткую тишину прерывает резкая и громкая мелодия. Мишель цокает, достаёт телефон из кармана — получается заметить, что звонит контакт «отец» — и как-то брезгливо откладывает в сторону. Хватает бутылку, делает пару глотков и встаёт на ноги.       — Любишь танцевать?       И эта реакция на обычный звонок кажется странной — как и сама Мишель. У этой счастливой и свободной чудачки, видимо, тоже что-то «не так».       — Чего?       Очередное цоканье и бутылку ставят у босых ног. Лизу хватают за рукав футболки, поднимают и тянут в сторону воды. Кладут руку на талию, второй хватают ладонь и закруживают в каком-то нелепом танце, отдалённо напоминающий вальс.       — Просто лови мой ритм, — мимолётно бросает Мишель.       И сначала всё это кажется чересчур неправильным, некрасивым и постыдным.       А чего здесь стыдиться?       И Лиза всё-таки позволяет себя вести, направлять и учить «жить». Неловкие шаги постепенно становятся увереннее: вперёд, вправо, влево и снова вперёд — по устоявшемуся «раз, два, три».       И у Лизы правда получается: это правда напоминает танец, а смешанные мысли почему-то совсем не беспокоят. И этот ковш на небе теперь совсем не кажется перевёрнутым и будто правда стал на место — ведь всегда можно посмотреть под другим углом.       Рука Мишель отрывается от талии, вторая поднимается вверх и тянет Лизину за собой — очевидный намёк на то, что стоит повернуться на триста шестьдесят. И Лиза слушается: хочется отдаться моменту полностью.       Пяты изучают берег, песок больше не раздражает. Мишель глупо улыбается и Лиза решает, что лучше этот «Третий Рим» с этим «мудаком» будет гореть огнём — она не будет ждать, надеяться и тосковать.       Они так странно оказались рядом, выпили одну странную «микстуру с ядом», которую всё-таки можно назвать виски, и сейчас кружатся в странном танце.       Лиза не собирается выживать.       В какой-то момент музыка прекращается — видимо, отец оставил попытки дозвониться до нерадивой дочери — и Лизу тянут за собой. Ноги мокнут, ступни обдаёт холодом — вопрос про судорогу остаётся открытым; но сразу же пропадает, когда мокнут икры и тело адаптируется к температуре.       А потом Мишель теряет равновесие, тянет за собой новоиспечённую знакомую в воду, и приземляется на дно где-то рядом.       Лиза выныривает, откашливается и бросает злостный взгляд на мокрую Мишель.       — Коза! Холодно, блять!       — Выпей и согреешься.       И она снова смеётся. Так честно, так искренне, так по-настоящему — она настоящая чудачка.       Вокруг вода, песок и камни. Волна бежит на берег, кажется, что-то бредит и пытается говорить на собственном, непонятном языке — завораживающее зрелище.       Редкие и резкие порывы ветра заставляют толпы мурашек забираться прямиком под кожу, холодная вода капает с одежды и волос, стекает по рукам, ногам и лицу. Песок теперь прилипает к коже, ещё сильнее забивается между пальцев; но теперь совсем не раздражает.       Рядом Мишель, с которой они передают друг другу эту бутылку виски, делают глотки и вместе обсуждают планы на будущее: одна хочет поменять место работы и «начать с чистого листа»; другая отчислиться с последнего курса медицинского, съехать подальше от родителей и больше никогда не возвращаться.       Скорее всего, они больше никогда не встретятся. Но от этой мысли тоскливо не становится: Лиза точно запомнит её урок «жизни».       И ощущение, что они в этом мире одни: без всей этой бесполезной цивилизации, вокзалов, машин, бесконечного потока людей-растений, вечного гула и суматохи. Только по-пьяному сияющие карие глазки и «микстура с ядом», благодаря которой они считают время — по глоткам. И город, как и весь мир, оказывается, не такой уж и тесный — мысли о «мудаке» наконец-то улетучились, оставив после себя горький вкус виски на языке и мокрую одежду.

Гори огнём твой третий Рим

Лови мой ритм

танцуй, танцуй, танцуй,

танцуй, танцуй, танцуй!