Этаво

«Отчего у человека грустное ебало…потому что человека все на свете заебало». Андрей мельком глянул в зернистое зеркало в холле, и, не зная толком, что и как ещё можно поправить в этом мятом, поддушенном отражении, чесанул левую бровь. Музыканты бабзинами с корзинами молча тащились к выходу из КЗ им. ДК, волоча на себе инструменты — даже лопотать им не хотелось. Выпуклый лампочный свет резко обрывался у дверей, в стеклянном квадрате которых порталом в мир иной тосковала густой темноты ночь. — Не вышел же ещё? Сходи за Михой, а? — Андрей дёрнул деловито тянущегося мимо с трубой Виталика. Тот глянул на него как на идиота, даже ношу свою демонстративно показывать не стал, лишь стрельнул вниз глазами. Андрей ответом досадливо цокнул. Обменявшись невербалочками, Виталик поплыл себе дальше, Андрей же скуксился окончательно и в нерешительности застрял у самого выхода, чем слегка затормозил ровный поток каравана. — Давай, Андрюх — ты или туда или сюда…– незлобливо, но настойчиво сказал кто-то чуть не на ухо. «Все-то сюда — а я-то туда». Андрей недовольно выдохнул и пошел назад, к лестнице — решение было принято и им, и за него одновременно. Миха последние деньки частяком после концертов торчал в гримёрке по сто часов — то ли догонялся, то ли яйца чесал — да и кому какое дело, если бы ещё и сам доехать до отеля потом мог? А выходило через раз «е-мое, откуда я знал…?» — и в три ночи забирай его с очередной Уборевича у черта на носу. В коридоре свет погасили — уже и уборщики, наверное, свои уборничьи дела закончили давно. Ощущения Андрею прилетели ровно те же, зябкие, как в те деньки, когда в школу ненароком заносило вечером. Пустые классы, гулкие пролеты, звенящие впитанными за день голосами окна… Дверь михиной гримёрки — третья с конца — была приоткрыта, из щелки бил хлипенький пыльный лучик. Андрей как будто и не старался шагать потише, само как-то выходило. Не подошёл, а словно подкрался — кольнуло дядьку старозабытым отголоском приключения — заглянул в щёлочку. Все ему казалось, что сейчас застукает директрису с физруком. Мизольянс…или как оно там, правильно? Узкая полоска безрадушно и, кажется, даже слегка укоризненно позволила увидеть часть стола, глаголестую михину спину и зализанный затылок. В той же полосатой рубахе, что и на концерте, он явно куда-то вглядывался, камнем застывши. «Позвать? Окрысится опять. Да ведь и не позвать — окрысится». Андрею иногда казалось, что знай он химию получше, мог бы ответить на свой же вопрос — бывают ли элементы, которые от любого взаимодействия начинают шипеть и пениться, кипеть и парить. Если нет таких, он вставил бы в таблицу Менделеева свой, горшений, и мир науки бы заметно приобрел. Чуть пригнувшись, что морально, что физически, Андрей себе обзор расширил — теперь было понятно, что смотрит Миха не куда-нибудь, а на себя, в широченное зеркало. Ну а зеркало естественным образом смотрело на Миху, приветственно вымалевывая лицо…которое было Андрею знакомо, но в которое он, признаться, толком никогда не вглядывался. Горшок зачем-то замазался белой пудрой, но отрисовывать синяки мертвяка, как делал обычно, не стал — темный Арлекин не переродился из усталого Пьеро. Миха не корчил рожи, не скалился — задумчиво гляделся, подставляя зеркалу то одну, то другую щеку, но зеркало лупить его в ответ и не думало. «И губы красные, — думалось потоком, по-акынски Андрею, — Пятном. Коралловые? Карминные? А какие это — карминные? Не розовые». Миха не был похож на ряженого — скорее, на обряженного, откуда-то из других совсем веков, иных искусств, в чем Андрею виделась принципиальная какая-то разница. Не на румяную куклу был похож — на бледного идола. Он то ли задышал громче нужного, то ли скрипнуло что-то под ногой — Миха резко дернулся. Синие глаза из щелки шарами ударились по черным глазам на белом как простыня, крутолобом лице. Черные глаза моментально запылали. — Чего ты…? Чего ты …ты что, не ушел? Дверь-то закрой! Это… «Испугался как. Давненько не бывало» — Для сцены грим, Мих, все я понял, — дружелюбно отозвался Андрей, чего, в свою очередь, давновато не случалось с ним. Был виноват — полез не туда, подглядел там, где не просили… — Твое какое дело, — невпопад уронил Миха, и умолк, уразумевши, что суетится куда больше нужного. Андрей все продолжал торчать на пороге, в какой-то момент словивши себя на мысли, что самым логичным, верным и правильным сейчас было бы попросить поторопиться, закрыть двери и спуститься в коридор. Вызвать такси. Поехать в отель. Проще некуда. Логику из головы с каждой последовательностью не вымывало даже — выскабливало, как ложкой мороженое, а все почему — потому что Миха не отворачивался. Первый его страх явно прошел. Он не летел стремглав к раковине смываться, не прятал губы под ладонями, не тер яростно лицо салфетками. Не матерился сапожником, прогоняя его в пизду, в сраку и нахуй. Мелко трясся — то ли со страху, то ли со злости, поди пойми — но продолжал в упор, как-то испытующе на него глядеть. «Совсем, что ли, бухой? Или… ещё чего?». — Чего вылупился? — гавкнул вдруг Миха, сделав широкий шаг вперёд, — Пер…рвый раз видишь? «А, ну вот и приехали». — Ладно, я просто хотел… — Пялишься…хочешь…я же вижу постоянно…этаво? А? Да? — махнул вокруг руками. «Кого — этаво? Чего — этаво?». По михиной маске ни единой эмоции толком прочитать было нельзя. Андрей растерялся — не мог понять, в какой именно обосранной пантомиме ему предлагается участвовать на этот раз. «Этаво» — это он так гордится сейчас собой, в своей полосатой разлетайке, с кровавой титькой? Или это все же пренебрежительное «этаво»…которого там. Или чего — «этаво»? Этих «этаво» и было-то у них попытки три-четыре за всю жизнь, все как одна бестолковые, безнадежные, только и оставалось после этих попыток клеить, высунувши языки от натуги, клеем ПВА блоки египетских пирамид. Клинило Миху. Драться лез. Кусался. Целовал. Вжимался так, что трескались ребра. Позволял по голове погладить. Кончал, не снимая штанов. Вопил, что не из этих. Ну так и Андрей не из тех. Туда-сюда, одним словом. Он бросил взгляд понизу — и, наконец, понял, в чем дело. И его ещё больше застопорило. Брюки михины были подрасстегнуты, из них прилично так, недвусмысленно выпирало. Зачем же он не смущается? Раньше не водилось такого… — Дрочить собрался, что ли? Так а чего… — не договорил Андрей, не зная толком, что спросить хотел. Миха наклонил голову — натурально зверьё. Он, странно выпячивая ребра, выгнулся вперёд, облизнул яркие губы, ухмыльнулся широко и нервно. — Хочешь…этаво? Сейчас? «И вот что это? Что нашло на тебя?». — Обдолбался? Я тебе говорил… ты какие-то совсем уже дурацкие… Миха медленно покачал головой. — Все серьёзно. Как я хочу — но серьезно. Хочешь, ну? Или только пиздеть можешь? — моментом осклабился он. — Когда я кому что пиздел? — вызверился Андрей. — Как я хочу. Хочешь? — не услышал его Миха. Андрей шагнул ему навстречу. — Собирайся давай. Я такси вызову. — Мы просто никогда не… как я хочу… — Ты и сейчас не хочешь. И никогда никак не хотел! — не вытерпел Андрей. Они стояли теперь совсем близко, он хорошо слышал, как тяжело Михе дышится, и от этого начинало тяжело дышаться ему самому, — Ты только и орал, что не такой, что я от тебя мерзостей домогаюсь. Я говорил тебе — я подожду. Я говорил — не отталкивай, разберемся, а ты что?.. Я говорил — не трогай ты меня больше, мне это…не нравится. Чего ты опять… — Врешь, что не нравится… Я же вижу…там, когда на сцене, с людьми другими… — Нихуя не видишь…что ты видишь-то? Я вон вижу, что ты из кожи лезешь постоянно, чтоб меня задеть, хуем тут стоячим светишь сейчас. Это что, скучно стало? Или отчаянье такое у тебя? Опять одному… Андрей думал, что, уличив Миху в слабости, сорвет его на крики, но тот лишь громко выдохнул, сглотнул, будто набираясь храбрости. — Я сейчас… Мы же никогда, ну… по-моему. — А где твое «по-моему» раньше было? Миха обречённо глянул на него, подаваясь чуть назад. — Да… нигде, блять. В пизде. Тебе бы не понравилось. В том и все. Так, как тебе надо — я не могу. Но, понимаешь…я ведь все равно хочу. Я просто…не все я могу, вот тебе правда, если хотел. Андрей глядел на него — согбенного, увенчавшего венком петрушки какое-то свое личное поражение, с белым, застывшим лицом, глазами-угольями, тлеющими стыдом. Грудь михина бурно вздымалась, где-то внутри он спорил с собой, может, даже вопил немым голосом, укоряя в бабьей уязвимости, но коралловые губы были плотно сжаты — и почему-то Андрею казалось, что это именно они уронили признание. Целый Миха не позволил бы его себе ни за что и никогда. — Мих, — тихо сказал он, — Что такое это «по-твоему»? Нарядиться как-то хочешь? Женщиной? Или что? Миха в секунду вскинулся — и выглядеть стал уже не идолом, а лупоглазым болванишкой. В глазах вновь заплескался страх. — Чего? Нет-нет… Да нет, бля…Это, ну… Нет, это… И замолчал, хватая воздух, словно рыба на траве, что-то все силился сформулировать, да не получалось, не давалось, держало крепко. А как вдоволь пролупал губами, то сразу же оскалился, ноздри презрительно раздулись — первая толковая эмоция, какую Андрей смог распознать под гримом. Уж слишком была ему знакома, не ошибёшься. — Это так тебе ничего не надо? — желчно уронил он, — А? Да? Сразу носом повел? Я тебе кто…? — Мих…ты это, спокойно. Давай разберемся. Я же не против… — Ещё бы ты был против, Андрей. Иди нахуй, понял? — Да блять…мне не важно, говорю… — Так ты сам ненормальный извращенец, потому и не важно. Тебе вот это, — Миха широко, издевательски указал на себя, — Тебе даже это сойдёт, блять. Носом сразу…лишь бы… — Ебанутый, — покачал головой Андрей, в душе которого тотчас стало так же гулко, как в туннеле метро в половину третьего утра, — Ты соображаешь, чего вообще? Каким носом? Ты сам минуту назад мне ебаться предлагал! Хочешь с губами намалеванными — да ради бога, блять! В парике, блять! В юбках, в стрингах! Миха! Услышь ты меня хоть раз… Миха в ответ с силой провел тыльной стороной руки по лицу. Помада смазалась — правую щеку рассекла коралловая рваная рана. — Ничего не хочу, понял? — отчеканил он, — Это для театра все. Жрешь меня там, потому что нихуя от меня не надо, кроме этаво! Никогда не надо было, да? Не можешь просто… — Для какого театра? Прошмандовку играть? Да хоть обдрочись на сцене, хоть голым бегай! Хочу, могу… Как вообще можно так пиздаболить? Ты… — Андрей сжал зубы. Больше ему участвовать в этом цирке Барнума не хотелось — и без того много наговорилось сегодня, не забудется долго. «Лечиться тебе надо — да не от того, отчего меня лечить хочешь». — Леч… Такси твое будет через пятнадцать минут. А я на другом поеду. И, не оборачиваясь, пулей выскочил в тёмный коридор, где долго ещё гулом отдавались торопливые шаги.