На берегу Волги

***

      Августовское солнце было совсем нещадно к жителям Волгограда. Многие не могли находиться на улице из-за палящего солнца. Даже ветер не спасал от жары.       Вильгельм умирал. Он совсем не был приспособлен к такой погоде. Его город омывало Балтийское море, которое забирало всё тепло себе. Прохладный ветер не давал расслабиться, поэтому, находясь в южной части Советского Союза, ему было очень плохо.       Григорий, конечно, пытался помочь, но он не мог бы понять его полностью, так как давно привык к погоде в своём крае. Но Вильгельм всё равно был ему благодарен за то, что он пытался.       В какой-то из дней, когда лежать на кровати, обмахиваясь газетой, стало совсем невыносимо, Гриша обеспокоено на него посмотрел.       — Тебе совсем плохо? — тревожно спросил он.       — Кажется, я не могу даже встать, — слабо подал голос Вильгельм.       Ужасный русский давно не раздражал Гришу. За тридцать, что Вильгельм в составе Советского Союза, Гриша уже давно привык и к смешному акценту, и к использованию слов совсем неправильно.       — "Я не могу", — поправил Гриша.       — Да-да, мой мозг вытек из головы, — Вильгельм смешно надул красные от жара щёки, а затем прикрыл глаза, помахивая газетой в два раза быстрее.       Гриша улыбнулся, чувствуя желание рассмеяться. Он не знал, толи это какое-то выражение на немецком, которое Вильгельм перевёл дословно, толи у него действительно вытекли мозги.       — Почему ты смеёшься? Я сказал что-то неправильно? — Вильгельм открыл янтарные глаза, полные возмущения и небольшого смущения, что он снова ошибся.       Любой язык казался в сто раз легче, чем русский. Такого количества разных слов и их форм он не видел никогда. Иногда ему действительно казалось, что его мозги скоро вытекут.       — Нет... Просто это было забавно.       Услышав ответ и прослеживая за тем, что выражение Гриши не меняется на суровое или злое, Вильгельм расслабился.       — Пойдём на речку? Тут недалеко.       Рука, которой Калининград держал       газету, замерла в воздухе. Он распахнул глаза, неверяще глядя на Волгоград.       — Правда? — немного нетерпеливо сказал он. — А можно?       — Почему нельзя?       Светлые брови нахмурились, а сам Вильгельм опустил взгляд на пол. Гриша же знал, почему. Зачем тогда задавать глупые вопросы?       — Москва разрешит? В прошлый раз, когда я прошёл по улице и случайно сказать по-немецки, люди испугались. Ты же помнишь, что он разозлился, — немного мрачно сказал Вильгельм, сжимая ладони в кулаки.       Конечно, тех, кто боялся людей, которые говорят на немецком, с каждым годом всё меньше. Рана, которую оставил Вильгельм жителям Советского союза, постепенно затягивается. Кто-то умирает, кто-то забывает.       В прошлый раз, когда он прогуливался по Москве, обронил пару слов, погруженный в свои мысли. Женщина лет шестидесяти ужаснулась, а потом позвала милицию. Она плакала, бросаясь на Вильгельма, кричала, желала убить. Милиционер попытался удержать её, но когда услышал, что фашисты убили всю её семью, а затем расстреляли мужа, то руки его обвисли вдоль туловища.       Она бросилась на него, колотя руками, а когда он, не выдержав, упал на асфальт, начала бить сапожками.       С шестидесятого года Вильгельм не ходит по людным местам. А если и бывал на каком-нибудь вокзале, то старался молчать и не выделяться.       — Ты же знаешь, что он не злился, — осторожно говорит Гриша, аккуратно кладя свои ладони поверх ладоней Вильгельма.       — Если он ничего не сказал, то это не значить, что не был зол, — тихо сказал Калининград.       — Мне он ничего не сказал, — ободряюще произнёс Гриша, поглаживая сжатые руки Вильгельма. — Ты же знаешь, что он мне высказывает всё про тебя.       — Да, конечно помню.       Гриша осторожно вынул из сжатых пальцев газетку, а затем начал махать ей перед лицом Вильгельма. Пот стекал по его лбу, а сам он краснел всё сильнее.       Калининград удивлённо поднял на Волгоград взгляд. Глаза его были полны благодарности и нежности. Здесь, в Советском Союзе, не было никого, кто бы обладал таким же большим и чутким сердцем, как Гриша. На его сердце было полно швов и заплаток, но оно ни чуть не потеряло сострадания и любви к миру.       Вильгельму захотелось его обнять. Очень захотелось.       — Поедем? — аккуратно предложил Гриша.       — Ладно, — Вильгельм смущённо опустил голову вниз, пряча подрагивающие от улыбки губы.       С Гришей всегда было так. Нежно и тепло.

***

      Вильгельм чуть не расплакался от благодарности к Гриша за то, что привёл его к почти пустынному подходу к речке. Всё, что он мог сделать, это сжать ладонь Гриши, выражая все свои чувства.       И Гриша понял. Отвернувшись в противоположную сторону от Вильгельма, он улыбался. Так они и шли, держась за руки, но смотря по разным сторонам, не зная, куда себя деть от смущения.       — Вот здесь — хорошо? — спросил Гриша, указывая пальцем на пустой берег, скрытый деревьями.       — Ох... да. Это замечательно.       Слова на русском с немецким акцентом раньше совсем не нравились Грише. Как только он их слышал, сразу хотел бросаться с винтовкой на врага. А теперь ему хочется смеяться от того, как забавно коверкает ударение Вильгельм.       — Хорошо.       Гриша снял ботинки и закатал штаны, разложил плед на песке, а затем пригласил Вильгельма присесть.       — Это такая... традиция?       — Что? — немного удивлённо спросил Гриша.       — Идти на речку, когда очень жарко, и есть там еду? — сказал Вильгельм, глядя на то, как Гриша раскладывает яблоки и ягоды, которые заранее купил на рынке.       Услышав вопрос, Гриша удивлённо раскрыл рот и поднял взгляд на Вильгельма. А затем громко рассмеялся.       — Традиция? — сквозь смех выдавил Гриша. — А что делают в Калининграде, когда жарко?       — Там море... — сказал Вильгельм, а затем замер, думая, чем занимаются его жители во время жаркого лета.       — В следующий раз сходим и вместе посмотрим, — замечая замешательство на лице Калининграда, быстро сказал Волгоград.       — Правда?       — Разумеется, — серьёзно ответил Гриша, а затем протянул зелёное яблоко Вильгельму.       — Тогда ладно, — смущённо пробормотал Вильгельм, откусывая сочный фрукт.       Между ними воцарилась тишина, которая заглушалась звуком жевания яблок и пением птиц, сидящих на близ стоящих деревьях.       Вода тихо прибивалась к берегу, доставая до голых ступней Гриши. Кажется, что ему нравилось. Вильгельм, последовав его примеру, тоже снял ботинки и положил свои ноги рядом с ногами Гриши.       Когда его ступни омыла прохладная вода, он захотел застонать. Так приятно ему не было уже, кажется, целую вечность.       — Ты можешь искупаться, — предложил Гриша, ободряюще улыбаясь.       Вильгельм замялся, чувствуя себя неловко. Он совсем не знал, стоит ли искупаться. С одной стороны, ужасно хотелось, а с другой — ужасно страшно. Он ведь с собой ничего не взял: ни полотенца, ни запасной одежды.       — Если не искупаешься, то пожалеешь, — мягко сказал Гриша.       Да, Вильгельм действительно пожалеет. До поездки в Калининград ему ещё долго, а здесь жара может и продолжиться дольше, чем он способен вынести.       — Хорошо, — тихо ответил Вильгельм, вставая с пледа.       Он отошёл в сторону, чтобы раздеться. Гриша смущённо отвёл взгляд, чтобы не видеть его силуэт. Щёки покраснели, но он списал всё на жаркое солнце.       Не мог же он так реагировать на Вильгельма? Конечно, нет. Калининград — это его самый близкий друг за последнее время, да и вообще после войны, которая разрушила часть личности Гриши.       Странно, но Вильгельм обладал чудной целительной способностью. К сожалению, она не распространялась на него самого, но вот Гриша отлично оздоровился под его лучами.       До сих пор лечится и переставать совсем не хочется.       — Гриша?       На оклик Волжский сразу развернул голову, вглядываясь в кусты. Там стоял совсем... совсем нагой Калининград. Вильгельм, не ожидавший, что на него будут смотреть, тут же прикрылся одеждой.       — Что? — судорожно выдохнул Гриша.       Казалось, что стало ещё жарче и суше. Грише самому захотелось нырнуть в воду прямо в одежде.       Вильгельм быстро бросил одежду Грише, а сам побежал в воду. Он и забыл, о чём хотел спросить. Жадный взгляд Волжского обжигал не хуже огня.       Нырнув в тёплую воду, Вильгельм надеялся там и остаться. Но надежды на то, что Гриша его вдруг забудет и уйдёт, не дожидаясь, не было. Едва воздух в груди закончился, пришлось вынырнуть.       Пока Вильгельм был под водой, Грише пришлось судорожно обмахивать щёки, чтобы они перестали так гореть.       — Как вода? — спросил Гриша обманчиво спокойным голосом.       — Хорошая, — тупо ответил Вильгельм.       На этом их беседа, полная смущения, кончилась. Вильгельм снова нырнул, не успев закрыть глаза и нос. Вода тут же хлынула в лицо, что он чуть не вскрикнул.       Увидев бултыхание Вильгельма, Гриша забеспокоился. Он уже был готов к тому, что придётся нырять, чтобы помочь ему, но Вильгельм всплыл сам.       Громкий кашель, красные глаза и нос Вильгельма заставили Гришу забеспокоится, а потом он бросился к нему. Штаны тут же промокли, но ему было всё равно. Гриша схватил Вильгельма за руку, чувствуя, как он трясётся.       — Что?...       Тут раздался громкий чих, а затем ещё два. Вильгельм протёр глаза, а затем открыл, и Гриша увидел красные белки.       — Боже...       Вильгельм снова чихнул.       — Здесь пыльца везде! — воскликнул Гриша, хватая лицо Вильгельма ладонями. Он приблизился слишком близко. Настолько, что щёки Калининграда налились румянцем.       Гриша потянул его к берегу, не обращая внимания на то, что Вильгельм был абсолютно нагой. Он усадил его на плед и укрыл своей рубашкой.       — У тебя что... аллергия? — удивлённо спросил Гриша.       Ответом ему послужил громкий чих.       Вода, полная пыльцы, попала в нос и глаза Вильгельма, поэтому он мучился от приступов аллергии.       — Прости, — виновато сказал Гриша, пряча взгляд от Вильгельма.       — Ты не виноват, — сквозь сопли сказал Калининград. — Я и сам не знал.       Но вины, которая теперь давила на плечи Гриши, это не убавило. Не зная, чем искупить её, он протянул Вильгельму яблоко.       Вильгельм спорить не стал. Взял и откусил, но затем снова чихнул.       — У меня в городе совсем не такая вода, — расстроенно сказал он.       — Там же пыльца, — грустно прошептал Гриша.       Брови Вильгельма взлетели вверх, а сам он едва не выронил кусок яблока изо рта.       — Нет! — воскликнул он. — То есть да... Но она нравится мне намного больше!       Гриша удивлённо посмотрел на него, не веря своим ушам. Никто из городов раньше не говорил, что чей-то город или река нравится ему больше, чем своя. Обычно все преувеличивают, говоря, что нет ничего лучше, чем их собственные.       А тут Вильгельм говорит такое...       — Что? — тупо спрашивает Гриша.       — Да! Очень нравится! И Волгоград очень нравится. Здесь хорошо... — под конец вся спесь и решимость сошли с Вильгельма, и он осознал, что только что сказал.       Но Гриша уже всё услышал.       — Правда? — поражённо спросил он.       Вильгельм замялся, ему стало так неловко, что пришлось спрятать взгляд на пледе, разглядывая узоры и неосмысленно теребя его руками. Но затем он едва заметно кивнул.       Грише вдруг захотелось улыбнуться. Может, даже рассмеяться.       Воцарилось молчание. Гриша наслаждался словами Калининграда, а Вильгельм умирал от смущения. Только сверчки и насекомые, что стрекотали, разбавляли тишину.       — В следующий раз я придумаю что-нибудь, чтобы тебе это не мешало, — спустя время тихо сказал Гриша.       — Как? Наденешь на меня маску? — со смешком сказал Вильгельм, утирая красный нос. Шмыгать приходилось довольно часто, чтобы ничего не вытекло. Приступы чихов кончились, но всё равно было ощущения, что он вот-вот чихнёт.       — Если найду такую, то да, — серьёзно сказал Гриша, кивая сам себе.       Вильгельм смутился, но тоже кивнул.       — Может, пойдём? — предложил он.       — А, да... Хорошо.       Вильгельм снова пошёл в кусты, чтобы переодеться, но Гришину рубашку снимать не стал. Ему всё ещё холодно. Да, точно.       Гриша собрал все вещи и только кивнул, когда Вильгельм сказал, что он готов и они могут идти.       Шли в молчании. Каждый думал о своём, не смея озвучить свои чувства, эмоции и переживания.       Лето — действительно чудесная пора, которая дарит новые открытия и новые шаги. На берегу Волги началось то, что, возможно, уже никогда не закончится.