Нет покоя нечестивым

— У нас покушение на убийство! Да-да, убийство… Говорю же, не смогу, пойми меня, пожалуйста, как взрослая девочка. Я понимаю, тебе страшно, но пора взрослеть. Включи телевизор, можешь оставить свет на кухне… Да, котлеты в холодильнике. Всё, цем-цем, солнышко, утром буду, — Любовь Романовна Архипченко отложила телефон в сторону и с неприязнью покосилась на задержанного, девятнадцатилетнего Артура Байрамова (если его, конечно, действительно так звали), арестованного этой ночью из-за перестрелки в кафе «Золотая рыбка». Бабу они с пострадавшим там не поделили или столик возле окна — это уж не её дело, и ей это интересно не было. Ей просто хотелось домой. Щёлкая ногтем с облезающим лаком по кружке остывшего чая, она перевела взгляд на Семёна Крылова, коллегу, который с тупым безразличием уставился в стену, меланхолично поглощая конфеты из школьного новогоднего подарка, которыми с ним великодушно поделилась сестра. — Любка, — Семён закашлялся, — я тут тебя спросить хотел… — О чём? — Ну, как это сказать… — шмыгнув носом и неуклюже поведя плечами, он заёрзал на колченогом стуле. Крупный, плечистый и полноватый, он с детских лет с трудом протискивался в дверные проемы, размещался на полках в плацкартных вагонах и лавочках возле подъезда, что можно было сказать и о стульях в кабинетах муниципальных учреждений. — Может, правда зря мы с ним связались? — Что ты имеешь в виду? — Любовь Романовна краем глаза разглядывала собственное отражение в стеклянной дверце серванта с бесконечными коричневыми папками уголовных дел, медленно обводя губы кроваво-красной помадой. — Я и не знаю, я… — почесав в затылке, он непонимающе уставился на собеседницу влажными карими глазами, которые от рождения у него были несколько навыкате, из-за чего создавалось впечатление, будто он перманентно недоумевает по поводу происходящего. — Зачем нам эти проблемы… Я, может, в следующем году в институт хотел поступить… В Москву… А теперь… теперь непонятно, чем всё кончится. — Куда тебе в Москву, Сеня? — Люба нервно-заливисто расхохоталась, её рука дрогнула, и алая полоса из уголка рта дошла аж до подбородка. — Денег, что ли, захотелось? — Да, и что? — Семён обиженно засопел. — Денег все хотят… Рот Байрамова искривился в едва заметной презрительной усмешке. — А вот ты работай, откладывай с зарплаты… И будут тебе деньги. Это и называется, понимаешь, «нормальный член общества». А Байрамов этого не знал. Видишь, что с ним теперь? — картинным жестом она указала на задержанных за решёткой из железных прутьев. Артур Байрамов, греческого вида юноша, с ненавидящими всех и всё чёрными глазами, казался ей типичным изгоем, который считает изгоями всех остальных. Не мог он быть тем, кем представился. На её выпад он никак не отреагировал, по-прежнему привалившись спиной к стене и застыв, как мраморное изваяние. — Я всё хочу спросить, Люб… А кто это вон этот там в углу? — Семён ткнул пальцем в угол, где сморщенный, как варёная картофелина, старичок сидел, невидящими глазами глядя вперёд, на его губах застыла невинная полуулыбка. — Это же… да людоед этот… азиат какой-то… Не помню. Какая разница? — пробормотала Люба. От её слов задержанный Байрамов вздрогнул и как бы ненароком отодвинулся от странного старичка подальше, впервые за несколько часов проявив какие-никакие человеческие эмоции. — Он чего это… того… людей ест? — удивления в голосе Семёна не прозвучало. Весь этот разговор он изначально затеял лишь для того, чтобы отвлечься от Байрамова, который пугал его сейчас больше всего на свете. — Видать, ест, раз людоед… — Вам бы сейчас не об этом думать, — вдруг встрял Байрамов. Видимо, информация о сидящем людоеде подстегнула его начать новый этап эмоционального террора в отношении приставленных к нему полицейских. — Закрой рот, — нервно огрызнулся Семён. — Я который раз задаю тебе вопрос: ты знаешь, кто мой отец? — А твоя мама тебе об этом не сказала? — Сень, ты совершаешь самую большую ошибку в твоей жизни, — Байрамов прищурился. — Для тебя я никакой не Сеня. — А кто ж ты? — Господин полицейский. Или товарищ. — Нету надо мной господ, — издевательски заявил Байрамов. — И какой ты мне товарищ, убогий… — Не разговаривай с ним, — влезла Люба. По её посеревшему лицу было заметно, что она действительно всерьёз начала волноваться. — Не слушай её, — продолжал потешаться Байрамов, — я же вижу, ты потихоньку начинаешь соображать. Давай, у тебя получится! — Не обращай на него внимания, мы же договорились, — продолжила Люба. — Мы не знаем, кто это, у него нет при себе документов, на его машине нет номеров. Он может говорить всё что угодно, это ничего не значит. — Это ваши лоховские жизни ничего не значат, — оборвал её Байрамов. — А мою личность установить как нехуй делать. Больше скажу, её уже установили, и если вы прямо сейчас меня не отпустите, то это произойдёт несколькими часами позже, но и вы тогда попрощаетесь со своими погонами. И больше никогда никуда не устроитесь. Не на что будет котлетки для дочки готовить, Люба. Он действительно мог сейчас заявлять всё что угодно: перепачканный в крови потерпевшего, пьяный и оттого обнаглевший сверх всякого предела. Но отточенный за годы службы в полиции до совершенства инстинкт самосохранения младшего лейтенанта Семёна Крылова не давал ему покоя, навязчиво сигнализируя о том, что Байрамов прав. Он действительно прямо сейчас совершает ошибку, которая может сломать ему жизнь. — Вечер добрый. Хотя какой он добрый… — майор Петренко, зашедший в кабинет, судя по багровому лицу, был не менее пьян, чем Байрамов. А то, что он даже не погладил Любу по коленке, как он по обыкновению делал, значило, что он в свои проблемы погружён до предела, и они у него достаточно серьёзные. Шатаясь по кабинету и нервно дёргаясь, он что-то неразборчиво бормотал. Снизив темп ходьбы и подойдя вплотную к решетке, он сказал тихо, почти без интонации: — Байрамов, посмотри на меня. Тот демонстративно проигнорировал просьбу. — Посмотри на меня, сказал! Ты выпендриваться будешь в Таджикистане своём, или откуда ты там. — Бытовая ксенофобия, подпитываемая ресентиментом. Как мило, — Байрамов брезгливо скривил рот. — Зачем стрелял? Ну, говори. Зачем стрелял в потерпевшего Агафонова? Задержанный надменно процедил сквозь зубы: — Он меня оскорбил, ещё и при девушке. Хотя… Вряд ли ты поймёшь. — Что я не пойму? — ещё тише спросил Петренко. — Ну, ты стрелял когда-нибудь в кого-нибудь? — Байрамов улыбнулся. — Нет. — Тогда точно не поймёшь, — он откровенно издевался. — Понятно, — Петренко повернулся к Любе и Семёну. — Вы спросите, зачем я сюда пришёл… Ну, наверняка хотите спросить. Я пришёл, чтобы сказать, что потерпевший Агафонов умер в больнице пятнадцать минут назад. Это первая новость. Люба прикрыла рот ладонью, не зная, что сказать. Семён тоже молчал, глядя куда-то мимо Петренко. — Ну охуеть новость, — Байрамов фыркнул. — Это первая новость, — не отреагировав на его выпад, продолжил Петренко. — Вторая новость заключается в том, что перед нами сейчас сын мэра города, Байрамов Артур Усманович. Да, это действительно он. — Боже… — Люба прижала к ладони, прикрывающей рот, вторую дрожащую ладонь, будто пыталась спрятать лицо. На лице Семёна не отразилось никаких эмоций. Он уже понял, что это конец. — Не буду говорить, что приятно познакомиться, — Байрамов снова смеётся. — Я тоже, — хладнокровно продолжил Петренко. — Машина Bugatti Chiron чёрного цвета, без номеров и с трещиной на лобовом стекле, также принадлежит ему. Второй такой в городе, оказывается, и нет. — Как это «с трещиной на лобовом стекле»? — вдруг забеспокоился Артур. — Откуда? — Ты сел за руль пьяный в говно и въехал в забор перед «Золотой рыбкой». Зачем ты туда вообще попёрся? Как тебя занесло туда? — голос Петренко звучал всё более и более отрывисто. — No rest for the wicked, — загадочно усмехнулся Байрамов и тут же соскочил с темы. — Там только трещина? Больше ничего? — Ты за машину переживаешь? — Петренко поворачивается к нему. — Ты понимаешь, что человек, в которого ты стрелял, умер? — А ты понимаешь, сколько стоит эта машина и запчасти для неё? Побольше, чем любой Ванька, и живой, и мёртвый. Ты знаешь, что такое вообще Bugatti? — Хуятти. Ты понимаешь, что ты убил человека, или нет? — Да, ты это уже говорил, — тот закатил глаза. — Воспитательную беседу решил провести? — Ты убил человека. Ты это понимаешь? — Наплачь мне речку, — со смешком ответил Байрамов. — Чего? — Есть такое хорошее выражение в английском языке: «cry me a river». Наплачь мне речку. Хотя откуда тебе знать… Вряд ли ты дальше этого Мухосранска куда-то ездил. — Какая, нахуй, речка… Ты убил человека. У этого человека есть мать, отец, сестра и невеста. Ты это понимаешь? — майор Петренко говорил всё так же тихо, но на его лбу вздулись жилы. Он оттянул дрожащей рукой галстук, тяжело и хрипло дыша. На Байрамова его отповедь никакого впечатления, по-видимому, не произвела; он продолжал с ледяным безразличием разглядывать трещины на стене. — Ты… ты… блять… Ебанат! Откуда у тебя вообще пистолет? — Всё сказал? — с тем же спокойствием отчеканил задержанный, со смесью брезгливости и презрения глянув на раскрасневшегося майора. — Отпускай. И попрошу не разговаривать со мной больше в таком тоне. — Отпускать? — Петренко странно улыбнулся, побелевшими пальцами впившись в прутья решетки. — Ага. Правильно понял. О т п у с к а й — девять букв. — Хорошо, сейчас я тебя отпущу, — мелко дрожащие пальцы Петренко отперли замок. Он сделал шаг к задержанному и изо всех сил ударил его кулаком в лицо. Лицо Артура исказила гримаса изумления. Он был настолько потрясён тем, что кто-то посмел поднять на него руку, что даже не сразу почувствовал боль. — Ты что, совсем охуел?! — прошипели разбитые губы Байрамова. — Тебе жить надоело, пидор?! — Да, — ответил Петренко и нанёс ещё один удар. — Сука, ты пожалеешь, что на свет родился! — прижатый к полу Байрамов пытался сопротивляться, но тщетно, — крепкий Петренко за годы службы в полиции привык справляться и не с такими. — Сеня, включи телевизор, — приказал Петренко. — Заче… — Включай, сказал. Сеня молча щелкнул пультом, зашумел старый телевизор в углу. Анна Герман сквозь полосы помех обворожительно улыбалась миллионам советских граждан, где-то там, далеко. Когда-то давно… не здесь и сейчас. — Твою мамашу, сука, во вспоротые кишки оттрахает всё наше землячество, — продолжал шипеть Байрамов, — а потом башку ей отрежем, понял, блядь?! И на забор насадим, блядь! — Откуда у тебя пистолет? — игнорируя угрозы, спросил Петренко. — Откуда у тебя вообще всё? И где теперь твой папочка? Как он сейчас тебе поможет? — Сука, твои выблядки на коленях сосать будут… — Так где твой папочка? Не знает пока, где ты? Не поможет папочка? — Юрий Свиридович! — в ужасе заорала Люба, отойдя от шока, когда воцарившуюся после последней фразы звенящую тишину разорвали хриплые крики Байрамова, которого майор Петренко изо всех сил колотил руками и ногами, периодически прикладывая головой об пол. — Прекратите! — Да, мне надоело. Надоело в таком ЕБАНАТСТВЕ жить! — задыхаясь и пыхтя, майор Петренко окончательно потерял человеческие очертания. — Что, что, помог тебе папочка? Ну, где он, твой папочка? — Не надо! — вскрикнул Байрамов, безуспешно пытаясь вырваться из цепких рук майора и всхлипывая от боли. Угрожать у него сил уже не было. — Не надо! — повторили хором Люба и Сеня севшими голосами, побледнев ещё больше. — Заткнитесь, — лаконично ответил им всем Юрий Свиридович, методично впечатывающий задержанного лицом в пол. — Вы откуда такие беретесь? Я не понимаю, вас же рожают обычные человеческие женщины, вы ходите в детский сад, школу, а потом вот такими получаетесь! Ну как? Майор Петренко, окончательно выдохнувшись, плюхнулся на пол между избитым им Байрамовым и тем самым людоедом, о котором уже все забыли. — Что уставились на меня, идиоты? — он улыбнулся. — Нас действительно завтра всех уже тут не будет… Ему спасибо скажите… Пойдёшь ты, Люба, кассиршей в магазин, а ты, Сеня, туда же охранником… И то если повезёт. И детей кормите как хотите… Его благодарите, его. Байрамов, которому огромного труда стоило приподняться с пола и сесть, отдышался и уже без высокомерного спокойствия прохрипел: — Нет… я никому ничего не скажу. Просто не надо больше. Пожалуйста. Последнее слово из его, сына Усмана Байрамова, бывшей партийной шишки и нынешнего мэра, и Алимат Каримовой, дочери влиятельного не только в России, но и за её пределами владельца нефтехимического холдинга, уст звучало особенно экзотически. Струйки крови стекали по его лицу, капли шмякались на грудь и некрасивыми пятнами расплывались на дорогом свитере, уже запачканном кровью Агафонова, тряпкой висела сломанная кисть. Золотую цепочку с полумесяцем на его шее тоже покрывали брызги крови. — Надо же, как заговорил. Расскажешь-расскажешь… — с маниакальным блеском в глазах продолжал улыбаться майор. — Я знаю таких, как ты. Ты всё расскажешь, ещё и приукрасишь. Он перевёл дыхание, задрал форменную рубашку и расстегнул толстый кожаный ремень. — Думаешь, если с золотой ложкой в жопе родился, тебе всё можно? — улыбка Петренко стала ещё шире. — Иногда жизнь от таких, как ты, отворачивается, и посылает им таких, как я. В голове Семёна мелькнуло осознание, что это цитата Пичушкина. Он не понимал, зачем Петренко его цитирует. Если, конечно, знает, кто это. На самом деле Петренко не знал. — ПОЛУЧИ, БЛЯДЬ, НЕМНОГО ТОГО, ЧТО ТЫ ЗАСЛУЖИЛ! — вырвал Семёна из раздумий истошный вопль Петренко. — ПОЛУЧИ!!! По багровому лицу Петренко стекал пот, казалось, его вот-вот хватит инфаркт, но он всё продолжал с каким-то особенным остервенением полосовать ремнём окровавленные руки Байрамова, которыми тот пытался закрыть лицо, и которые быстро покрылись рубцами и кровоподтёками. Тот хрипел, скаля красные зубы: «Ублюдок… собака… пожалеешь… ты пожалеешь… ты себе щас могилу выкопал…» и что-то всё менее и менее внятное. Можно было разобрать только, что все они пожалеют, всех их родственников изнасилуют и убьют, а потом и их самих, а потом их трупы выкопают из земли и обоссут, а потом и после смерти их достанут. — Прекратите! Вы же его убьёте! — пыталась достучаться до Петренко Люба. — Что ж вы так убиваете, вы же так не убьёте, — с иронией переиначил крылатую фразу Петренко. — Тупой, необразованный… идиот… — Байрамов отполз от переводящего дыхание Петренко и продолжил: — Откуда такой снобизм, я не понимаю… ты сам, сука, урод из поколения, всю жизнь стоявшего в очередях, жившего в одинаковых квартирах с пыльными коврами, уродскими писающими мальчиками и вонючими совмещёнными санузлами, без чести, без самоуважения, «чтобы как все», обеспокоенного «что люди подумают»… и такой будет чему-то учить? Рассуждает он здесь… а сам… избивает человека в наручниках… Ты взгляни правде в глаза, ты же… знаешь, что меня завтра утром уже здесь не будет, и ничего не сделаешь, и не хочешь на самом деле ничего делать, ты же работаешь для галочки…у вас полгорода вырежут, а ты здесь сидеть будешь, чаи гонять… Сидишь на своём посту… как курица на насесте… Ваш город этот, блять… Мухосранск… эта черная дыра… сидите здесь, варитесь в своём дерьме и желчи, поколениями, десятками лет… а виноваты у вас, блять, то приезжие, то богатые… ты сам человек системы!.. вы сами создали эту систему, сука, вы её создали, а теперь я виноват в том, что я в неё встроился! Ну вот кто тебе, сука, виноват, что ты нищеброд? Похуй тебе на этого Агафонова, ты просто хочешь отомстить за свою разбитую жизнь, и ты сам понимаешь, что тебе пизде… Артур прервался на полуслове, получив сильный пинок в живот. — Нет, — спокойно возразил Петренко, — мне не похуй. И завтра тебя действительно здесь не будет. Но не потому, что тебя отпустят. Он рванул за воротник свитер Байрамова, ткань с треском поддалась, обнажая спину. — И я не избиваю человека в наручниках, — продолжил он, уворачиваясь от очередного удара ногой, которыми награждал его Байрамов, тщетно пытаясь защититься. — Я таракана давлю. На золотисто-смуглой коже Байрамова прорисовалась взбухшая красно-сиреневая полоска. Тот дёрнулся, заорав то ли от боли, то ли от унижения, и безуспешно попытался уклониться от следующего удара, который был настолько сильным, что оставил рассечение с бисеринками моментально выступившей крови. — Юрий Свири… пожалуйста… не надо… оставьте его… — уже сама не веря в то, что говорит, пыталась его успокоить Люба. Не обращая на неё никакого внимания, Петренко терзал полубессознательное тело Артура, как тряпичную куклу, и раздирал на нём одежду. Дойдя до пряжки «D&G», он в ярости отломал её и запустил ею в сторону, едва не угодив в лоб Сене, чудом успевшему пригнуться. — Да что вы делаете! — Люба обвела растерянным взглядом комнату, будто пыталась найти что-то, способное сделать ситуацию, в которой она оказалась, менее ужасной. — Я дам тебе немножко того, что ты недополучил в жизни, — в это время Петренко методично полосовал спину и ягодицы задержанного тяжёлым ремнём, пока его одежда постепенно пропитывалась кровью так, что разорванные лохмотья бежевого свитера казались чёрно-красными с крошечными бежевыми вкраплениями. — Почитай мне ещё мораль, старый пидор… — прохрипел Байрамов. Из его рта на пол потянулись ниточки густой кровавой слюны, глаза закатились, и он обмяк, безвольно ткнувшись сломанным носом в дешёвый потёртый линолеум. Люба, словно очнувшись, бросилась к нему, с неженской силой оттолкнув беснующегося майора, пока младший лейтенант Крылов так и сидел за столом напротив телевизора, сжавшись и дрожа, что при его габаритах выглядело весьма комично. — Ему скорую надо… — прошептала младший сержант Архипченко, с побелевшими губами разглядывая лужу крови, расползающуюся по полу, как Чёрная смерть в городе Нью-Йорке. Она осторожно коснулась липкой от крови щеки Байрамова. — Люба, Любочка, Любовь… Видела бы ты себя сейчас, — звонко, как ребёнок, рассмеялся Петренко, — склонилась над этим выблядком, как мадонна над младенцем. — Господи, на нём места живого нет… — Ничего. На нём, как на собаке, заживёт. Все они такие… черножопые… Вот они не любят людей, которые такие мямли жалостливые, как ты, ты размазня, таких они презирают… Думаешь, он тебя пожалел бы? Знаешь, что они с нашими девчонками в войну делали? — Петренко вытащил из кобуры пистолет и потряс им перед Любой, заставив её шарахнуться в сторону. — А как они британских инженеров и прочих пидорасов, которые пожалели бедных ослоёбов, резали, пальцы, бошки, хуи им резали, и смеялись, блять, знаешь про такое? Про красный тюльпан рассказать тебе, догадаешься, что это, дура? Попробуй догадаться. В Ташкенте, в 90-е… людей жгли заживо, знаешь? На асфальте только пепел оставался… от людей… одни ступни оставались… от женщин, детей… кричали «Русских, турок и евреев, всех будем гнать, не место им на узбекской земле, их надо вешать на фонарных столбах»… с разбитыми до костей пятками… разрывать на части и пускать по рекам… А теперь едут сюда. И здесь устанавливают свои порядки. И делают здесь всё то, что когда-то у себя дома. Вот так-то. А этот… сдохнет и хуй с ним. Поняла меня, дура? Война идёт, как-никак. — Юрий Свиридович, Юрий Свиридович, миленький, успокойтесь, уберите пистолет, нет никакой войны, нет никакой войны, давно всё закончилось, никто никому ничего не отрезает, никто никого не сжигает, надо дальше жить… — по бледным щекам Любы катились слезинки, её била крупная дрожь. — Товарищ майор, — как всегда некстати ввернул Сеня, — нету никаких узбеков, он ведь… азербайджанец. — Заткнитесь, — прошептал майор. — Молчите… просто замолчите… — Нет! — Люба только вскинулась, чтобы перехватить руку с пистолетом, а Петренко уже нажал на спусковой крючок. — Вс-с-с-сё… равно… ч-чмошник… — просипел конвульсивно содрогающийся Байрамов с дырой в груди. — Наплачь мне речку, — грустно улыбнулся Петренко, поднёс пистолет к лицу и выстрелил себе в лоб. Из его затылка с громким хлопком вылетели костно-кроваво-мозговые брызги, заляпав китель Любы. Та разрыдалась в голос, зажав рот ладонью, Сеня еще сильнее вжался в стену, а старичок-людоед снисходительно улыбнулся, покачав головой. Остекленевшие мёртвые глаза Петренко смотрели в пустоту. Байрамов неожиданно дёрнулся. Его вырвало. Кровь фонтанчиком брызнула из его носа и рта. — Не понимаю… он живой, что ли? — Семён недоумевающе вскинул брови. Люба коснулась слипшихся от крови волос Байрамова: — Тише, тише, не шевелись… я вызову тебе скорую… — Не понимаю, как он живой? — продолжал недоумевать Семён. При каждом вдохе и выдохе из горла Байрамова выходил странный квакающий свист, а рана на груди начинала кровоточить сильнее. — Вызови скорую, что ты тупишь! — Ты уверена? — осторожно спросил Семён. — Что значит… ты о чём? — У нас и так очень серьёзные проблемы. А вот… Если он выживет… а это вряд ли… но если он выживет… нам обоим пиздец. — Я не понимаю… Не понимаю… — Что тут понимать? Ты осознаёшь, что тогда будет? Из этого вытекает… следует вопрос «ты уверена?». Вновь ненадолго пришедший в себя Байрамов, глядя мутным расфокусированным взглядом куда-то в сторону, прошептал, разлепив разбитые губы: — Я помню эту песню… бабушка её очень любила… надежда — мой компас земной… ох, блять… аллах… мне больно…больно… — Тише-тише, Артур, не дёргайся, — прошептала тоненьким срывающимся голоском Люба Архипченко, — Тише… Тебе нельзя шевелиться… Дыши неглубоко. Тяжёлая дверь скрипнула: — Старший сержант Дукалис. Значит, так, поступил приказ задержанного Байрамова отпустить под подписку… А… а… это что такое? Благодарные зрители аплодировали Анне Герман. За окном завывал ветер. Где-то вдалеке пел дрозд. Светало. Старичок-людоед подобрал ошмёток мозга Петренко и положил себе на язык, пока никто не видел.