in you.

причины моей любви к нему? ха-ха, забавный вопрос. не то, чтобы я люблю его за что-то конкретное... мне нравится смотреть, как он кричит. с детства я страдал недостаточностью сердца. это не болезнь вовсе и далеко не смертельная кара за мои непростительные грехи (разве что только для меня). во мне копилась пустота, как я помню, лет с семи, когда мне пришлось лицезреть кончину своих родителей. тогда во мне пропало умение любить. я был отъявленным садистом для своих близких, ибо во мне словно отключили функцию, отвечающую за человечность. но нет, я не являлся серийным маньяком, не насиловал маленьких девочек и не снимал скальп с молоденьких парней. на моём лице всегда отражалась скука, а ещё непомерное желание иссушить себя до конца. в то время мне отчаянно хотелось опуститься на самое дно. сейчас же семнадцатое число, нещадный ноябрьский вечер в присутствии моего излюбленного существа. моё сердце им полно. он — самое терпкое вино, какое когда-либо стоит испробовать, а я — чистейший сосуд. по его волосам лоснятся сами дьяволы, звонкий баритон голоса — само упоение сатаны. он весь буквально выжжен для меня. горящая в огне маленькая птичка. но я недоволен, потому что принадлежащее мне внимание утекает в сторону его собственных грёз. мне это не нравится, я больно дёргаю его за чёлку, заставляя на себя посмотреть. не потерплю, чтобы он исчезал в себя. всё его адское нутро должно быть оголено передо мной, чтобы я с особой тщательностью мог рассмотреть шрамы и кровоподтёки, нежные и колючие его места. чёрт бы его побрал, эту розоволосую бестию, чьё имя — харучиё санзу. мой мальчик сразу всё понимает. льнёт ближе, прижимаясь своим тёплым телом к моему. я улыбаюсь, потирая его шёлковые волосы. он почти сидит на мне, обхватив двумя руками мою шею, а одну свою ногу уместив на моей. я вижу его рвение быть ко мне ближе, помогаю, осторожно подбирая к себе на колени. харучиё мурлыкает, подцепив зубами моё ухо. ну и чертовка. мне хочется схватить его за плечи и надавить так, чтобы он заныл, но сдерживаю порыв. притягиваю к себе и он поворачивается ко мне лицом, уткнувшись коленями в бордовую обивку дивана. смотрит поистине дьявольскими глазами. хитросплетение зелёного с жёлтым затягивает меня вглубь этого кислотного дождя. не будь ты столь безумным, смог бы я полюбить тебя так сильно? огромное понарамное окно раскрывает все прелести человеческого бытия, до которого нам с санзу, к счастью, нет никакого дела. высокие потолки, глубокомысленные иллюстрации на кремовых стенах. люстра немалых размеров отливает игрой свечения. пятизвёздочный отель, в котором мы обустроились на время отпуска, явно стоил своей оценки. харучиё он особенно нравился. не единожды ломал дорогостоящие вазы тонкой работы, из-за чего мне приходилось отдавать добрую часть своих денег. однако всё это — пустяк. он рядом, моя белая лилия, дышит мною и я им дышу. у санзу очень игровое настроение. в один момент стал ненасытным и капризным котом, которому вечно скучно и ему нужно внимания. что-ж, я, как обладатель своего милого животного, дарю ему всё, что он пожелает. не задумываясь, я бы вручил ему своё сердце прямо из груди, если бы харучиё только попросил. беру сигарету в рот, а он небрежно подносит зажигалку к моему лицу, чуть не сжигая мне волосы. при этом дерзко улыбается, своими холодными ладонями гладя мою шею. до чего же прекрасны все его повадки. я выучил каждый жест, каждое прикосновение. до сих пор горю, как в первый раз и во мне ненароком тоже пляшет безумство. — ра-а-ан, — недобро потягивает моё имя, но так раскрывает губы и так сладостно произносит, что я таю, почти не замечая подвоха, — обласкай меня. мне нестерпимо желается сейчас же сломать его. обхватить тонкую шею руками, которая выглядит такой хрупкой в моей ладони, а после овладеть им, точно настоящий зверь. но опять же, я сдерживаюсь. сегодня не в настроении во всём потакать моему котёнку, однако он лезет. облизывает губы блядски, ещё ближе прижимается, ёрзнув на мне. меня начинает злить его поведение. мой взгляд становится холодней, а выражение лица меняется, но ему абсолютно плевать на мои эмоции. всегда так было, ведь он — больной мазохист и экстремал. я являюсь одной из верхушек главенствующей преступной организации японии за счёт количества своих профессиональных убийств. наши физические способности и рефлексы в край различаются, хоть он и заместитель босса. верно, ловкости ему не занимать, но я в любом случае превосхожу его. мне не составит труда вывернуть любую из его конечностей, к тому же я наизусть знаю тело маленького паршивца; знаю, где располагаются его выпирающие кости. вопреки всему этому харучиё хватает смелости безрассудно дразнить меня. главное его преимущество в том, что он знает, какой силой обладает надо мной. я в свою очередь не смею перечить ему в его козыре. мне хотелось провести этот вечер в беседе с ним. обсудить наш дальнейший путь, неотрывно глядеть на друг друга, попивая вино. но вот я снова подчиняюсь его прихотям, окунаясь с головой в сладострастие. с ним оно всегда теряет какое бы ни было человеческое разумство. дальше — больше. знаю, что распалит меня до предела и заставит причинять боль. с каких-то пор я начал замечать, что границы дозволенного постепенно стираются. стараюсь воздерживаться от особо опасных игр, где преобладают мои эмоции, но санзу это тем более нравится. идёт против моей воли, топит самолюбие, властвует, хотя управляет процессом далеко не он. иногда это раздражает, однако куда мне деться? мы с ним едины, неразлучимы, крепко скреплены. никто из нас не даст друг другу просто уйти. — мне нравится твоё тело, — ещё более томно шепчет бестия, ухитрившись пробраться под мой халат, чтобы нежно огладить пресс. — ты всегда держишь форму. такой подкачанный и плечи широкие... — гуляет руками, где ему вздумается, при этом играюче улыбаясь, — а ещё у тебя очень красивый взгляд. ты смотришь так, словно хочешь меня убить, — очерчивает пальцами мои ключицы, хлопая своими розовыми ресницами. — это так сексуально. последние капли моей слержанности лопаются. не накидываюсь на него и не рычу. плавно перехожу руками к его выразительной талии и крепко стискиваю желанное тело, а губами припадаю к линии подбородка, чтобы оставить влажный поцелуй. дьявол довольно щурится, подставляется поцелуям, шире раздвигает ноги. до с ума сведения изящно сбрасывает свой халат, обнажаясь передо мною безо всякого смущения. я ликую, уверую. только такой бог мне понятен и ясен. только я могу кланяться ему, целуя ноги. — я не буду вежливым с тобой, — грубо отзываюсь я на его действия. харучиё припадает ко мне губами сразу же после этих слов. я целую так, как мне нравится — влажно, мокро и по-хозяйски. настойчиво толкаюсь языком в чужой рот, наслаждаясь сладостью моего мальчика. одной рукой оглаживаю чувствительный сосок, а санзу вздрагивает от неожиданности, ведь мои пальцы наверняка холодные. вижу, как тлеет, его взгляд мутнеет. я удовлетворённо мурлычу прямо в губы, продолжая сплетать языки. если бы не пылкий нрав харучиё, то возможно сейчас я бы нежно ласкал его тело, постепенно доводя до оргазма. однако нежность здесь совсем неуместна, когда санзу использует грязные методы, дабы просто развлечься. я с остервенением оттягиваю розовую бусину, кручу и царапаю безжалостно, пока тот извивается, постанывая мне в рот. отстраняясь, между нашими губами обнаруживаю вязкую слюну. невообразимо пошло. харучиё тело — храм. чистейшая святыня, пусть и запятнанная мною множество раз. он всё ещё остаётся чист и свеж, а я продолжаю пропаганду своей религии, но только лишь в недрах своего сердца. меня трясёт от мысли, что это существо может любить кто-то другой. ни бог, ни простой смертный не имеют права на санзу, ибо он только в моих руках. считайте меня эгоистом, но я его не позволю у меня отнять. каждая частица его души и тела зацелована мной. он мною заворожен, а я ему поклоняюсь, видя перед собой своего идола. изгиб его тела — моя молитва. не произношу, а касаюсь, нежно или грубо — неважно. запах его кожи вдыхаю с экстазом, как если бы принимал лсд. от санзу несёт кровью и жжённой бумагой. я спускаюсь ниже по его лебединой шее, ведя языком прямо по кадыку. отпускаю истерзанный сосок и сильно сжимаю в области рёбер, что те почти ломаются. харучиё хрипит, но я вижу в его глазах дикую эйфорию. оставляю на адамовом яблоке свой укус, а санзу только отчаяннее поддаётся моим рукам. стискиваю, прижимаю себе. исключительно мой бог. цепляю зубами выпирающую ключицу, раздирая до крови тонкую кожу. мой мальчик дрожит, ноет. трогаю его щёку рукой, чувствую горячие слёзы и вытираю их. подношу к своим губам, целую, а после слизываю, с наслаждением ощущая солённость. я наблюдаю, как струя крови медленно течёт по фарфоровому телу. харучиё продолжает подрагивать, сжимая мои бёдра своими всё сильнее. я же без жалости кусаю ещё раз, наслаждаясь тем, как санзу начинает голосить. вскрикивает, хватается за мои волосы и жмурится. это то, что ему было так необходимо. в сексе с харучиё я никогда не прибегаю к страстной грубости. мне нравится внимательно выворачивать его наизнанку, а ему же холодность моих движений. санзу всегда говорил, что я слишком неэмоционален, но ему это видимо доставляет мазохисткое удовольствие. поэтому я продолжаю вдумчиво вылизывать его тело, размазывая кровь по груди. снова ласкаю сосок, от чего харучиё на мне подскакивает, громко простонав. его выражение лица в этот момент столь чудесное, что меня вновь охватывает безосновательная ревность. — ран! — поднимает дрожащие руки к моему лицу, хмурит брови от боли-удовольствия. — больно, так больно... — кладёт теперь уже горячие ладони мне на щёки, кусая губы, — молю, не останавливайся. я внимаю его бархатному голосу, невольно ластясь к рукам моего божества. прикрываю глаза, на секунду выпадая из реальности, но передо мной всё равно санзу, чьё лицо искажено от непотребств, которыми мы занимаемся. прихожу в себя и надавливаю харучиё на плечи, чтобы тот повернулся ко мне спиной. я не смею отказывать своему мальчику. никогда. особенно если это касается боли. порой я удивлялся тому, как санзу привязан к ощущению страха и безнадёжности. видя, как он трясётся, невольно задавал себе вопрос "нормально ли это?". для харучиё боль является самым излюбленным наркотиком, что действует на него всегда потрясающе, как он сам выражается. но его ненасытность всегда переходила границы. ему хочется больше этой сладости, поэтому он покорен и нежен. мне ничего не остаётся, как принять его такого. я — его личный палач. он сам назначил мне эту роль. харучиё слабо выгинается, демонстрируя прелести своего тела. спина широкая, но к талии становится значительно уже. я тянусь к стеклянному столику перед нами и из футляра достаю кинжал. он явно поставлен здесь не для тех целей, для которых мы хотим его использовать, однако грех не воспользоваться такой красивой вещицей, чтобы сделать санзу приятно. кинжал тяжёлый, а лезвие острое. рукоятка обрамлена узорами из стали и драгоценных камней. я искушаюсь прижать его к чужой коже, чтобы впитать страх и предвкушение. сам абсолютно спокоен, ибо подобная игра в нашем омуте — капля в море. хищно улыбаюсь, щекой прикладываюсь к лезвию и одновременно с этим чувствую, как харучиё горит. снова крупно дрожит, а я отстраняюсь и острием веду от первого позвонка до последнего. как же мой мальчик красив. обращаю внимания на едкий цвет харучиё волос. они рассыпаются на его плечах и шее, ярко сверкая. я осторожно беру их в руки и поглаживаю, отмечая, насколько они шелковисты. кончики обледнели, став нежно-розовыми. целую их и отступаю от нежности. крепче сжимаю в ладони холодную сталь. вижу, что санзу себя балует, надрачивая и скуля. безмолвно разрешаю ему, усмехаясь его нетерпеливостью. снова веду острием по позвонкам, надавливая с чуть большей силой. кожа лопается под натиском и от линии струится кровь вниз вслед за лезвием. я чувствую, как во мне поднимается то ли восторг, то ли страх, но созданная мною картина выглядит невероятно. я и сам немало возбуждён, однако сейчас самое главное не сбиться. мне нравится, как легко кинжал оставляет порезы. я рисую им незамысловатые узоры и в один момент давлю сильно. кровь хлещет из раны, а санзу кричит надрывно и хрипло. всё его тело сотрясает дрожь, он еле держится, чтобы не упасть ничком прямо в стол. сильно сжимает ткань моих брюк под собой и плачет. так мило плачет. думаю, что уже достаточно и откладываю кинжал в сторону. долго рассматриваю изрисованную спину, часто припадая губами к ранам. самую глубокую вылизываю, упиваясь чужой кровью. это сумасшествие постепенно внедряется в мой мозг. я понимаю, насколько красиво харучиё выглядит сломанным. поистине ангел. наверное, мне и самому нужна эта разрядка, подобная больше пытке. решаю уделить внимание возбуждению моего мальчика. мягко беру в ладонь его член, а второй рукой очерчиваю порезы. в ту же секунду харучиё изливается, вскрикнув от боли и наслаждения. мой заплаканный и исполосованный. он продолжает дрожать на мне, а я прижимаю его к себе, целуя в ухо. санзу берёт мою руку в свою и оставляет метку у меня на запястье. медленно засыпает, пока я трогаю его химозные волосы. наблюдаю и уверую. люблю.