Священные

— Давно мы с тобой не виделись, Анфиса, — дружелюбно и мягко улыбалась доктор. Нелли Викторовна была из тех врачей, что, действительно, переживают за своих пациентов, потому она даже не знала, что ее обеспокоило больше в звонке Деминой — то, что она не появлялась так долго или, напротив, что резко объявилась. Значит ли это, что положение дел очень плохо? — Что тебя беспокоит? — заботливо уточняет психиатр-нарколог. Обычно Анфису бесил такой подход, она терпеть не могла, когда с ней сюсюкаются, как с ребенком. Нельзя сказать, что и сейчас ей это нравилось, но, как минимум, она не огрызалась, говоря с доктором. — Я бросила все препараты, которые вы мне прописали, — призналась она. — Ещё несколько месяцев назад. Мне хотелось юзать, и я считала, что… — Что тебе все это не надо? — дополнила Нелли Викторовна, когда Анфиса замялась. — Сейчас что-то изменилось? — Да. Я больше не хочу быть кошмаром чужих жизней. Я сделала слишком много плохого за последнее время. Это, конечно, для меня база, но я устала так жить. — Ты хочешь лечь в стационар? — Если понадобится, — с горечью пожала плечами Демина. — Я не нюхаю неделю. Траву тоже не курю. Знаю, это звучит смешно, но для меня это достижение. — Конечно, — по-матерински нежно и спокойно улыбнулась врач. Анфисе не слишком нравилась эта клиника, но ей нравилось наблюдаться у Нелли Викторовны. Ее яркие голубые глаза с паутинкой морщинок вокруг внушали доверие. Однажды она связывалась с ней по видеосвязи даже тогда, когда та была в отпуске с мужем и сыновьями. Таких врачей сейчас мало. Заметив особую понурость своей пациентки, в которой впервые за годы сквозило раскаяние, доктор предложила: — Давай пока сделаем так: вернём тебя на таблетки, чуть повысим трилептал, чтобы лучше блокировать зависимость. Напоминаю, что тебе сейчас будет лучше воздержаться даже от алкоголя. И ты пойдешь на терапию — как групповую, так и индивидуальную. Ты сейчас в достаточно ломком состоянии, и хотелось бы надежду тебе подарить, а не отбирать лежанием в стационаре. Согласна? Анфиса активно закивала. Ей необходимо привести себя в порядок прежде, чем говорить о чем-либо с Тимуром или Лукой.

***

Телефон отца надрывался уже несколько минут. Кому он там так понадобился? У Леры, что пила кофе на кухне, уже заканчивалось терпение. Она поморщилась и подошла к гаджету, лежавшему на столе. Киркоров-старший, как и всегда, носился по квартире с подгорелой жопой в поисках какого-то из своих перстней. На экране высвечивалось: «номер скрыт». — Пап, ты ответишь на звонок или как? — крикнула дочь. — А да, да. И куда он делся? — бурчал под нос себе Филипп, ища перстень. Он был красивым и памятным для него — Киркоров покупал его в Италии. Со скидкой, между прочим! На звонок отвечать не хотелось. Это мог быть кто угодно — от менеджера до бывшей. А найти перстень хотелось сейчас. Переворачивая подушки на диване, Киркоров снова замолк, а когда закончил в гостиной, ушел в другую комнату, попутно кинув дочери: — Если что — я потом перезвоню, пусть идут в жопу! А если это Басков, то пусть идет в жопу прямо сейчас. Лера закатила глаза. Когда дело касалось побрякушек, отец становился невыносим. Но ей нужно было кое-что проверить. Журналистское чутье подсказывало, что происходит что-то неладное. Будто они в каком-то подростковом ужастике очутились. Потому девушке берет телефон и нажимает на зеленую кнопку, ничего не говоря. Она просто молчит, и тогда в трубке раздаётся искаженный помехами голос: — Ты поплатишься за все. После чего звучат гудки. Кажется, стоит применить свои навыки детектива и начать небольшое расследование.

***

Конец марта — не самое приятное время. В воздухе весной ещё и не пахнет, и, не смотря на уже сухой асфальт, на обочинах полно грязного, затвердевшего снега, посреди которого островками виднеется мокрая голая почва, усеянная старым собачьим дерьмом. Но вряд ли даже такая картина могла испортить настроение Паршуты — эта девушка всегда старалась мыслить оптимистично и находить вдохновение буквально во всем. За улице поют птички? Чудесно! Тогда она будет смотреть вверх, на них, а не по бокам. Сейчас Юля преодолевала последний двор — Лука жил в доме с закрытой территорией, так что такси всегда тормозило у дальнего шлагбаума. Можно было подъехать и ближе, но Паршута была не из тех, кто будет давить на водителя или любого другого человека. Она даже не против пройтись — воздух становился все теплее и теплее, морозы благополучно отступили. Сейчас была середина дня, небо заволокло пеленой белесых облаков, отчего мир вокруг казался монохромным. Черные сучья деревьев, грязно-серый асфальт, сырая земля. Остатки редкого снега, небо — все, как бумага. Отчего-то на улице не было ни души. Или так казалось до того момента, пока за спиной не раздались шаги. Юля и не думала обращать на них внимание, поскольку не находила в этом ничего опасного. Пока звук не начал стремительно приближаться. Ритм шагов почти поравнялся с биением ее сердца, и тогда Паршута решила обернуться. Резко затормозила и оглянулась — какая-то тень тут же махнула за ствол голого и пугающе искривленного дерева. По коже прошли мурашки. — Эй, это не смешно! — нахмурившись, прикрикнула девушка. Стоило бы и подойти к шутнику, но какой смысл? Должно быть, это какой-нибудь глупый подросток развлекается. И хрен бы с ним. Ещё раз оглядевшись по сторонам, Юля продолжила свой путь. Поднялась в лифте и позвонила в дверь. Сначала ее настроение было чудесным, но теперь разболелась голова. — Привет, — даже почти угрюмо поздоровалась Паршута с Лукой, тут же ныряя в его объятия. — У тебя есть что-то от мигреней? Лишь рядом с ним сейчас безопасно. Странная мысль параноика. Луку же буквально трясло. От страха и боли он не знал куда себя деть. И, конечно, первое, о чем он подумал был спасительный порошок — тот, что сейчас лежал на столе, расчерченный на ровные полоски. Одной уже не было. Он готовился снюхать вторую, когда в дверь позвонила Юля. — Есть. Я принесу, — тут же отозвался Никольский, когда Паршута вплыла в его объятия. Он чувствовал себя таким расстроенным и потерянным, что даже наркотик плохо на него действовал. Больно… И страшно. Потому, что так больше нельзя. Он принёс ей таблетки и стакан воды, усадил на диван подальше от порошка. — Тебя что-то расстраивает? — спросил Лука, чувствуя, как ему больно во всем теле. Любые мысли об уличном происшествии и даже о собственной мигрени улетучились сразу, как взгляд Юли зацепился за стол. Вернее, за то, что на нем. Паршута посмотрела на Никольского растерянно, неосознанно чуть разомкнув губы. Она отставила стакан и отложила обезболивающее, так и не выпив, потому что в горле в то же мгновение нарос ком. — Лука, я… Взгляд мельтешил меж его лицом и дорожками порошка. — Иди ко мне, — она притянула его за руки к себе на диван и обняла. Ей не хотелось его отчитывать — сейчас это было бы худшим, что она могла бы сделать. Потому Юля просто гладила его по спине, уложив подбородок ему на плечо. Что же его так гнетет? Неужели она ничем не может ему помочь? — Что такое, мое ты чудо? — Паршута ободряюще улыбается, чуть отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, а затем бережно коснулась его лица. — Тебе плохо? — Мне… Я... — от того, что происходило с ним внутри, Луку затошнило. Даже принятый наркотик не смог это сгладить. Он вперился в лицо Юли совершенно растерянным взглядом, ощущая комок в горле, а потом… — Недавно я встречался с Анфисой, и мы… Короче, я… Мы занялись сексом. Лука выпалил это на одном дыхании. Не стал лепетать, себя оправдывать, ничего такого. Ему просто было невыносимо держать это в себе. Он и так знал, что Юля уйдёт от него, узнав, а поэтому уже готовился к расставанию. И наркотики, и все остальное. Ему не хотелось уйти в загул, нет. Он просто знал, что должен себя наказать. — Это не начало отношений. Мы разошлись окончательно. И все. Но это «и все» было также обращено к Юле. Вот она сейчас уйдёт и он… У него ведь в телефоне много контактов. Очень много. И самое смешное — вряд ли его кто-то вспомнит добрым словом, столько он жизней сломал. Взялся за то, чего не умел по итогу. Он умел только нюхать и быть проблемой. У всех. Когда он там маме с папой звонил? Лука уже не вспомнит. Паршута застыла, неосознанно отпрянув. Она смотрела ему в глаза, силясь поверить в то, что он только что сказал. Возможно, ее оглушило, потому что в первую секунду Юля ничего не почувствовала. Но потом пришло осознание, следом за которым тут же туманной дымкой мозг обволокла болезненная мысль, заключавшаяся лишь в одном слове: «как?». Как он мог поступить так с ними? Выходит, не зря Юля переживала из-за Анфисы? И Анфиса не просто так терлась на съемках «Маски»? О чем ещё он ей врал? Ему было так плохо в последнее время из-за того, что он не мог выбрать между ними? Сердце ухнуло вниз, а пауза затянулась. Боль омывала кости ядовитым облаком, скрывая чувства за пеленой оцепенения. — Ты ещё любишь ее? — не своим голосом спросила Паршута. — Нет, — просто ответил Лука. Теперь он знал это совершенно точно. Он уже не любил Анфису, но она была из его теста. Это совершенно другое. Она просто знала его, он — ее, но они не созданы друг для друга. Просто две змеи. — Это было ошибкой. Я не знаю как это назвать. Мы оба были не в себе. Но я не люблю ее. Я люблю тебя. Иначе я бы не чувствовал себя таким дерьмом. Он смотрел Юле прямо в лицо. Страх и боль разливались по всему телу. На порыве он вскочил и взялся за стакан с виски, что стоял на столе. Сделал пару глотков. — Ты уверен, что это не просто чувство вины передо мной? — это не звучало, как укор, скорее… звучало никак. Бесцветно. — В моем мире люди не спят, если у них не осталось любви и притяжения. Юля так и сидела на диване. Она заламывала собственные пальцы, боясь поднять взгляд на Луку. Выходит, это было до съемок шестого выпуска? Выходит, после этого он все так же спокойно переспал ещё и с ней? От мысли, что Анфиса касалась его буквально перед ней, Паршуте поплохело. И ещё больше от мысли, что и Лука касался ее. — Тебе было так плохо со мной? Что ты просто не нашел иного выхода? — В моем мире, — в тон ей ответил Никольский. — Слишком много говна, и нередко оно выливается наружу. Я наркоман, Юля. У меня съезжает крыша, и я режу себя, а ещё я познакомился с Анфисой в рехабе. Мы с ней много крови друг другу попили и снова втоптали себя в грязь в ту ночь. Знаешь, что это такое? Я просрал шанс стать хорошим человеком рядом с тобой. И да — это не чувство вины. Лука говорил и говорил, до тех пор, пока в его руке не треснул стакан. Виски вместе с кровью потекли по пальцам. Но он сейчас не обращал на это внимания. — В том то и дело, что, видимо, было слишком хорошо. Раз я решил все испортить. Да я и не решал. Я просто поддался чувству пустоты. Как и всегда. Он отталкивает ногой от себя осколки и смотрит на свою руку . — Я понимаю, что теперь все кончилось. Тебе не стоит меня жалеть. Юля и сама не отрывала взгляда от его порезанной руки. Она ведь знала, знала, во что ввязывалась, но все равно решила, что мифический свет души может побороть любую тьму. Хотя тьмой она Никольского и не считала. Даже сейчас. Он просто был болен, но она, к сожалению, не врач. Слишком слабы, чтобы лечить душевные раны, похоже. Она ничего не отвечает на его слова, просто встает с дивана, попутно доставая из своей сумки косметичку. Паршута планировала остаться у него на ночь сегодня, так что взяла с собой все необходимое. Неприятный ком давит на гортань, поэтому сейчас проще что-то сделать, чем сказать. Выудив пинцет, девушка подошла к Луке и аккуратно взяла его руку в свою. Ему в глаза она не смотрела, лишь на его ладонь. Кровь теперь отпечаталась и на ее пальцах. Юля принялась методично вынимать осколок за осколком. Насколько могла. А затем взяла со стола початую бутылку виски и упавшим голосом сообщила: — Сейчас будет больно. Все так же не поднимая взгляда, Юля щедро полила окровавленную руку Луки алкоголем. Как бы ей ни хотелось обратного, она все ещё ощущала предательскую дрожь, стоя так близко от него. Но Паршута не смогла бы пересилить себя и дать коснуться. Она сейчас даже смотреть на него не может. Не из-за злости или разочарования, нет. Просто она так боится заглянуть ему в лицо и представить, как тот целовал Анфису. У нее слишком богатое воображение. — У тебя есть бинт? — попытка помочь ему хотя бы физически, точно сестра милосердия, сейчас помогала держать себя в руках, потому что потом, дома, Юля явно не сдержит слез. — Но на том пока все. Я… Нет, она не скажет, что сделала все, что могла. Она все ещё слишком беспокоится о его чувствах. — Мне нужно немного времени.

***

Нет ничего лучше, чем после длинного рабочего дня завалиться домой и выпить немного вина. Но на самом деле, Еремич мечтал больше о фаршированной курице, которую приготовила ему мама. Эсфирь Еремич, как то редко бывает среди еврейских мам, не сидела у сына на голове, но заботилась о его питании. Поэтому, придя ночью домой, Борис сразу полез в холодильник. Тарелка с курицей манила. Радовала. Он разложил приборы, налил немного вина в бокал, сел за стол на кухне и совершил ошибку, включив телевизор, потому что там шли ночные новости по Москве24. «…въехала в витрину ресторана на Тверской, водитель — певец Лука Никольский с травмами отправлен в больницу. Его здоровью ничего не угрожает. По предварительным данным…» Еб твою мать. Просто твою мать еб. Еремич взглянул на экран и чуть не подавился. Затем бросился к телефону, который почти сразу же начал разрываться. Многие звонки он сразу сбросил, сам набрал Милане. — В какой больнице этот му… дрец? — без приветствий начал он. — Я поеду туда. И да — захвачу тебя. Милана вовсе спала, когда случился пиздец. Забавно, что о случившемся она узнала из-за звонка Анфисы, которая умудрилась звучать серьезно и обеспокоенно, а не язвительно, как то бывало при их разговорах прежде. Сатоева даже было подумала, что уродыы были в машине вместе, но это оказалось не так — Демина узнала все из новостного канала в «телеграме». И к тому моменту, когда позвонил Борис, у менеджера были все нужные данные. Теперь они вместе приехали в нужную больницу и, разобравшись с администрацией, почти ввалились в палату Никольского. — Объебанный и бухой?! — Милана вгляделась в его бледное лицо. — Вы посмотрите на него, он — объебанный и бухой! Спасибо, сука, что решил устроить свои чудеса на виражах ночью и не убил никого! Мудак ты обоссанный, Лука, что нам теперь делать? Ей было совершенно плевать на его состояние в данный момент, живой и ладно. Главное — теперь придется отмазывать Никольского от рехаба или даже тюрьмы. — Прощайся с правами, ходячее ты мракобесие! — цедила девушка. Когда ушла Юля, все ещё пригвожденный к месту Лука никак не мог понять, что он чувствует — боль или облегчение? Ведь он наконец-то открылся, да. Но это стоило ему всего. В итоге его поглотило отчаяние. И привело к закономерному финалу — он нанюхался и напился, а затем, ближе к ночи, отправился разъезжать по Москве. Когда в колонках, что гремели в машине, заиграла песня Паршуты, Никольский как раз был на Тверской. Он не справился с управлением и… Сделал все, чтобы оказаться на больничной койке. И вот теперь на него кричит Милана. А ему совершенно насрать. Он безучастно смотрит на девушку, на Бориса. Они до него сейчас будто чужие люди вовсе. — Переживаете, наверное, что я не сдох, да? — бросает Лука девушке. Сатоева вздыхает. Немного расслабляет плечи и присаживается на стул около койки. Да, она сильно злилась на Луку в последние недели, но все же она тоже не машина. Знала, каким может быть этот парень, так что удивляться и кричать нечего. Ведь он — человек, как и она. — С чего бы нам этого хотеть? — Милана пытается приподнять уголки губ. — Кто тогда будет нас доставать? Кнут и пряник. — Ты не расскажешь, что случилось? Мне казалось, мы уже все это проходили, — она старается звучать мягко, а затем оборачивается к Еремичу и кивком головы просит его выйти, решив, что наедине Лука расскажет больше. Ведь когда-то он доверял ей. Когда Борис уходит, все ещё кипя от злости настолько, что ему не хватило сил даже говорить с Лукой, Никольский поворачивает голову к Милане. Оценивает ее взглядом, а потом… — Юля от меня ушла. Потому что я изменил ей с Анфисой. И да — я понимаю, что все кончено. Понятно. Просто решил, что смысла нет дальше вести себя нормально. Смысла нет никакого. Милана внезапно даже усмехается — и совсем не злобно. — Ох уж эта рыжая сучка, — девушка качает головой. — Я давно считала, что вам пора отлипнуть друг от друга. И нет, не только потому, что мы с тобой трахались. Слушай, твоя Змейка тебе так и сказала? Что уходит? И ты прям так ее легко отпустишь? — Нет, она сказала, что ей нужно время. Но-по моему и так понятно, что это значит. Никольский грустно улыбнулся. Он всегда думал о плохом исходе. Всегда. Даже тогда, когда все могло бы было быть хорошо. Сатоева ведь навела справки — Паршута могла быть идеальным вариантом исцеления ее подопечного во всех смыслах. Нельзя так просто сдаваться — всегда считала бойкая по натуре Милана. — Мы с тобой давно в этом бизнесе, а это мясорубка похлеще любовных переживаний. И она должна была научить тебя борьбе. Давай, любовничек, не нюни распускай, а действуй. — И ты считаешь, что у меня есть шанс? Скорее всего, это самообман. Нет у него никакого шанса. И вообще ничего нет и не будет. Однако, возможно, он попробует. Например, посвятит Юле песню. Если, конечно — та ей нужна. — Дурак ты, Лука, — вновь усмехается Милана. — И с чего мне начать? Сатоева прикидывает в уме, что бы успокоило ее. Наверное, подарки. Но вряд ли стоит советовать это — Паршута могла бы воспринять это за подачки. Но ведь это — внимание в любом случае, верно? — Давай на минуточку представим, что ты мог бы притвориться рыцарем и сделать вид, что у тебя есть воображение, — беззлобно подкалывает она. — Включи романтика. — Может быть песня, — начал было Лука, но тут его перебило возвращение Еремича. Тот вошел в палату со все тем же мрачным выражением лица и сунул Милане стаканчик с кофе. — Значит так, — проговорил он. — Ты с этого часа затыкаешь пасть и делаешь только то, что говорю я. Идет? И виданное ли дело — Никольский кивнул. Видимо, хорошенько треснулся головой.