Священные

Стоило ожидать, что и Милана будет проводить много времени дома у Луки, стоило там обосноваться Борису. Теперь Сатоева, совершенно ничего не стесняясь, хозяйничала в чужом доме — готовила кофе на кухне у Никольского, параллельно поджаривая панкейки, которые планировала подать с кленовым сиропом. Пусть сейчас можно было заказать подобное и на дом, Милана решила, что домашняя еда лучше. Порадует немного своего протеже — тот часто имел слишком плохой аппетит, когда нервничал. И вот, когда квартира заполнилась ароматным запахов, и плиту было пора выключать, девушка, сделав глоток кофе, отправилась к Луке в спальню. Тот сидел за столом перед своим макбуком и казался ещё более напряженным, чем обычно. Милана подошла и заглянула ему через плечо. — Читаешь комменты к последнему выпуску? Особо утешительными те не были. По крайней мере те, что Сатоева успела прочесть.

«Пусть Крысиным Королем будет кто угодно, но не этот недо-Бибер Никольский»

«Да Никольский никогда бы так круто не спел, его уровень — либо петь для малолетних мокрощелок, либо для околофутбольщиков, учитывая новый херовый имидж»

«У Змеи такая химия с Зайцем! Шипперю!»

«Что там с Зайцем, вы видели ее химию с Горбуновым! Бля буду, они будут вместе к концу сезона!» — И нахера ты это читаешь? — выгнула бровь Милана. Луку не очень напрягала Милана в его доме, да и Борис — тоже. Они создавали в его жизни какое-то особое настроение. Конкретно сейчас — непривычного уюта. Но все равно Никольский понимал, что это все — не для него. Как и многое другое. Но пока у него была хотя бы надежда. Не так уж плохо, да? Надежда у того, у кого не было ничего. Когда-то у него были зачатки таланта, но даже это он растоптал и просрал. А теперь оставалось разве что доживать своей век, как есть. Впрочем, почему поутру его мысли так мрачны? Разве об этом стоит думать тогда, когда Юля вернулась к нему? Борис посоветовал Луке посмотреть свое выступление на предмет ошибок, но в итоге Никольский завис на номере Юли, а точнее — на комментариях к номеру. Там мелькало и его имя, где Луку поливали грязью — но к этому он привык, а вот к другому.. Может быть, они правы? Тот же Горбунов Юле больше подходит, чем он сам. А Заяц? У него столько фанатов. Под сердцем шевелилось что-то нервное. Может быть, Лука ревнует? Скорее сокрушается. Он ведь… Это он. Хотелось быть другим. — Просто так, — дергает плечом Лука. — А что? Но голос выдает его. — Почему это все происходит? Милана вздохнула и присела на соседний стул. — Потому что люди — дерьмо, а особенно хейтеры, — девушка потрепала Никольского по щетинистой щеке. — Ты же сам знаешь, что эти говнюки не добились и половины того, чего добился ты. Разозлись на них и бахни лучший альбом из всех, что когда-либо выпускал, чтобы они все рты позакрывали. А что касается твоей девушки… Тебе не кажется, что, если она выбрала тебя и не бросила, несмотря ни на что, это уже говорит о многом? У Миланы сегодня хорошее настроение. В последнее время ей начинает казаться, что Лука — ее младший непутевый брат. И неважно, что он старше. — Заканчивай с самобичеванием и иди на кухню. Будем завтракать, как твои любимые американцы. Скоро и Боря подъедет. После Сатоева поднимается на ноги и уходит, чтобы разложить панкейки на порции. — Да, я сейчас иду, — отозвался Лука. Милана ушла, а сам Никольский ещё какое-то время читал эти проклятые комментарии. Но вскоре он закрыл вкладку. Ничего нового. Ему только хуже. А когда Луке было хуже он… Обычно да, но сейчас — нет. Сейчас ему вдруг захотелось писать. Почти что невыносимо. Схватив листок бумаги и ручку, Никольский принялся черкать…

Пол страны меня терпеть не может, дай мне еще год Я как младший Мистер Рейджер, мне не нужен луноход Я пропан, в моих глазах чистый блант и грязный спрайт Я оставил душу дома, чтоб уйти и еще взять Легендарный выродок Я - легендарный выродок Я никогда себе не изменял…*

Выдав несколько строчек буквально на одном дыхании, Лука замер. Вот то, что ему было нужно. Обязательно стоит позвонить Юле и рассказать, а лучше — показать. Но… Черт подери — Альберт! Как он мог забыть, что они создают новую песню. Черт, черт! — Лука! — позвал его вернувшейся Борис. — Я сейчас! То есть — сию минуту. Но бумажки с текстом Никольский все же спрятал от греха подальше.

***

И снова это чувство — за ней следят. За последнюю неделю странные звонки участились. С Юлей связывался скрытый номер, и почти каждый раз она слышала: «ты пожалеешь». Это доводило до паранойи, до хриплых вздохов. Однажды, давно, когда она была не в самых лучших в своей жизни отношениях, едва не разваливших ее карьеру и ее саму, тот самый мужчина даже угрожал ее семье. Рассказывал, что их всех ждёт, если Паршута уйдёт от него. В какой-то момент девушка даже ненароком подумала на Луку, когда у них был перерыв в отношениях, но… Нет, это не мог быть он. Это все просто ее страхи, корнями уходящие в мутное прошлое. Теперь же они с Никольским помирились, с чего бы ему сходить с ума и запугивать ее? Да и вообще мысль о том, что это мог бы быть он, вызывала у Юли жгучий стыд. Могла ли то быть, например, Анфиса? Да, то больше походило на правду. Злобная бывшая. Какое клише. Но сейчас, стоя у студии звукозаписи, Паршута была готова поверить во что угодно. Она находилась на территории бывшего заводского помещения, где ныне все переделали под дорогие элитные лофты, открыли магазины и кафе, фотостудии. Но большая часть помещений ещё не была занята, отчего на улице практически не бывало людей. Сейчас перед Юлей была лишь полупустая стоянка для автомобилей. Вдруг сбоку прошмыгнула тень. Девушка дёрнулась, повернув голову, но ничего не обнаружила. А затем.. «БАМ» — кто-то словно ударил по одной из машин, и следом включилась визгливая сигнализация. Юля вздрогнула, попятившись назад — к дверям входа в здание. — Кто здесь? — кричит она чуть срывающимся голосом. И звуки повторяются — хлопают по второй машине, по третьей, четвертой. Вой сигнализаций превращался в бьющую по ушам мерзкую какофонию. Паршута была готова закричать и убежать — лишь бы уйти подальше от этой тени, перемещающейся от авто к авто. Руки затряслись, но вдруг кто-то схватил ее сзади за плечи. Крик вырвался из груди сам собой, но, когда девушка порывисто обернулась, то увидела перед собой Луку. Все сигнализации мигом затихли. — Боже, — прошептала она, прижавшись к его груди. — Я ж-ждала тебя, но тут.. Борис выбросил порошок и траву, но он ничего не сделал с таблетками, которые Лука умышленно переложил в банку из-под витаминов. Он ведь решил следить за своим здоровьем? Ну так получите! Сегодня он принял всего две, но эффект почувствовал сразу — по крайней мере некое странное состояние опустилось на него. Он ожидал, что это будет легкость, но ее не было. Наоборот — нервозность и раздражение как будто усилились. Слова, прочитанные им, врезались в память. Били по сознанию до того момента, пока Лука не почувствовал, что не сможет терпеть. В дурацком состоянии он ехал к Альберту — ничего не скажешь. В не самом лучшем. Поэтому, когда он вышел из машины, то постарался максимально взять себя в руки — ему не хотелось, чтобы Юля что-то заметила. Возможно, именно поэтому Никольский решил ее разыграть, подкравшись сзади. Беспечность — признак легких мыслей. — Эй, ты чего? — он даже попятился назад и рассмеялся на реакцию Юли. — Это всего лишь я. Наверное, он изрядно потрепал ей нервы. Идиот он, конечно. — С тобой все хорошо? Вряд ли. — Ты никого тут не видел? — сердце ее все ещё колотилось с особой силой, и Юля никак не могла понять, с чего Никольский смеется. — Слышал сигнализацию? Или она просто сходит с ума? — Ага, — пожал плечами Лука. — Кошка, наверное, или ещё какой-то зверь. Может, тут крысы. Он округлил глаза, посмеиваясь, но выражение лица Юли заставило его оборвать смех. — Чего ты? Глупости это все какие-то. Не волнуйся. Паршута выдохнула и кивнула, пытаясь довериться утешению своего парня. Хорошо, что он рядом. И она сама сейчас обязана быть рядом с ним. То, что случилось, не должно повториться. Он должен чувствовать ее поддержку. Так что после они поднялись на нужный этаж и окунулись в работу. Вести дела с Альбертом было легко — Багратян оказался очень талантливым звукорежиссером, подавал множество идей, чувствовал их будущий фит «Маски» именно так, как чувствовали сами ребята. Выходило чувственно, интересно и необычно. Им предстояло поработать ещё пару недель, и песня будет готова как раз к финалу шоу. После двух беспрерывных часов работы они, наконец, взяли перерыв. Пока Альберт продолжал разбираться с оборудованием и говорить с Лукой, Паршута взялась за телефон — никаких таинственных звонков, лишь множество сообщений от Никиты. Последние два номера они готовили исключительно с Горбуновым, а вот в следующему выпуску Змея готовила «Императрицу», так что хореограф сверялся с артисткой по поводу времени для репетиций с остальным балетом. Они поймали отличный коннект в своей работе, и ему всегда удавалось ее рассмешить. Вот и сейчас Юля рассмеялась на очередную его шутку, когда почувствовала присутствие сзади. Прямо за ее плечом стоял Никольский, смотря в ее телефон. Она огляделась, заметив, что Альбера в студии не было. Видимо, покурить вышел. — Ты чего? — с улыбкой спросила Паршута у Луки. От таблеток ощущение было дико странным — словно внутри него по непонятной причине начался какой-то непонятный зуд. Он вылился в настойчивое беспокойство, которое никак не могло успокоиться. Почему, почему это происходит? Ведь у них с Юлей все в порядке, да и их общая работа приносила удовольствие — Альберт был мастером своего дела. Однако ответ скоро нашелся. Как и все ответы, которым суждено найтись. Его, как называется, поднесло. Будто бы некая сила подняла Луку и заставила встать, а взгляд его уперся в экран телефона девушки. В его сердце будто бы впились когти, которые весьма ощутимо резанули по плоти. Она ведь с ним давно так не смеялась, а смеялась ли вообще? И не собирается ли Юля отомстить ему за ситуацию с Анфисой? Ведь это было бы логично. Очень логично. — Да так, ничего, — проговорил Лука. Ему не хотелось демонстрировать своих чувств. Потому, что это было бы для него в конец унизительно. А еще — не хотел показывать, как ему страшно. И дело было не в том, что он так уж не доверял Юле. Нет, дело не в этом. А в том, что он просто боялся снова почувствовать ту самую боль пустоты, которая обязательно родится, и тем самым подтолкнет его в пропасть. Он ведь только только начал выбираться к свету из тьмы. — Все хорошо. — Эй, эй, что случилось? — запереживала Паршута. Он сейчас казался ей очень бледным, и даже взгляд словно потух, а уголки губ опустились. Липкая тревожность смяла сердце. — Лука? — она попыталась коснуться его лица с обеих сторон. — Скажи мне, пожалуйста. Тебе нехорошо? — Да ничего не случилось, — Никольский попытался улыбнуться, хотя внутри него поднялась волна, которая заставила сердце страшно биться, а в горле поднимался ком. Давящий, душащий ком. У него всегда было очень много физики в реакциях, и откровенно говоря — этого он боялся очень сильно. Больше многого. — Я просто устал, наверное. Типа ещё не оправился после аварии. У него начали трястись руки. Очень плохое состояние. Интересно, куда пропал Альберт? Ему вдруг срочно захотелось уехать, убежать. Если с Юлей все разладится, он окончательно останется один, ведь с Анфисой все кончено, а искать новую любовь он не будет. После всего этого. Просто не сможет. — Все хорошо. Заладил, как попугай. И дело было вовсе не в измене, на самом деле. В другом. В том, что она его разлюбит — это ведь куда хуже. Много хуже. — Так, нет, — уже тверже сказала Юля, останавливая парня за плечи, буквально вынуждая посмотреть ей в глаза. — Я же вижу, что что-то не так. Ты.. принял что-то? Признаться, эта проблема сильно пугала Паршуту. Совершенно не вызывала отвращение и не отталкивала, нет, а именно пугала. Она же видела, что Никольский нестабилен, и наркотики только усугубляли положение. Она просто не переживет, если случится ещё одна такая авария, последствия которой на этот раз могут быть разрушительнее. А если с ним что-то случится? А если его посадят? — Скажи мне честно, — она смотрит четко ему в глаза, сильно хмурясь. Никольский поморщился. Да нет, он даже начинал злиться. Значит, ему нельзя вести себя открыто, а ей — можно? Пиши он так Анфисе, то Юля вряд ли бы его простила. — Ты считаешь, что я только и делаю, что принимаю? — нервно спросил он. Его все раздражало. — Конечно, я же не такой, как другие. Не святой. А это и вовсе прозвучало достаточно желчно. Тон Никольского очень обидел Юлю — она даже отпрянула на два шага назад. Словно пощёчину дал. Почему он так с ней разговаривает? — Как «другие»? — ощущая, как дергается губа, возмутилась Паршута. — Это все из-за того, что мне пишет Никита? А ничего, что он наш хореограф? И твой в том числе. Она привыкла быть деликатной и понимающей, но в свете последних событий было трудно и самой не стать комком нервов. И даже ребра словно завибрировали, заходили ходуном. — Или ты думаешь, что, если ты мне изменил, то я обязательно сделаю то же самое? — Разумеется, нужно приплести сюда меня, — отозвался Лука, ощущая, что неприятные эмоции переполняют его через край. — Ты не я, и я — не ты. Я тебе ничего не говорил, если что. Да он и не собирается говорить. Потому, что сам не понял, к чему вообще так отреагировал. — Ну, если мы такие разные, то зачем я тебе вовсе нужна? Юля сама не ожидала, что выпалит это. Но, кажется, впервые за долгое время ее было не остановить. Она ведь так старается — ни слова осуждения не сказала за все это время, хотя было за что. Паршута надеялась стать Луке опорой, но сейчас ощущала себя так, словно они очутились в вечном кругу спасателя и жертвы, где ее заодно принимают и за агрессора, постоянно ожидая подвоха. Разве она мало делает? — Зачем ты про это заговорила? Я имел в виду другое. Почему ты это сказала? Его голос почти сорвался на крик. Нет, Лука не верил, что она изменит ему — не такой Юля человек. А вот то, что сравнив, уйдёт — думал. Ибо он проебался и проебывается. Кому он нужен? С ним ведь нельзя построить долгосрочные отношения. Он не про семью, дом, детей и собаку. Он совершенно про другое. И какое Лука выдержит сравнение с тем же Никитой, который конечно все сможет дать Паршуте. Все девушки мечтают о хорошей сказке. О таких, как Лука, вспоминают со вздохом облегчения. — Что ты делала, когда у нас был перерыв? Разве не было кого-то, кто хотел бы тебя утешить? И в какое сравнение может идти близкий друг с таким, как я? Паршута так и не научилась нормально реагировать, когда она нее кричат — хоть прошло уже много лет с тех отношений, когда ей могли зарядить в живот сразу после операции. У нее тогда едва швы не расползлись. Вот и сейчас она зажмуривается, как ребенок, хватается за стол, чтобы найти для себя хоть какую-то опору. Склонившись над столешницей, хватаясь за нее пальцами до побелевших костяшек, девушка часто дышит, ощущая нечто, похожее на подползающую паническую атаку. Нет, нет, этого не должно случиться! Хотелось что-то сломать, крушить буквально все, что попадётся на глаза, лишь бы избавиться от этого состояния — когда перед глазами все плывет, а воздуха не хватает. Охваченная страшными чувствами, Юля пнула правой ногой ножку стола. Не то что бы сильно, не с размаху, но ощутимо и довольно ожесточенно, совершенно забыв, что сейчас она не в кроссовках. Хозяин студии ратовал за чистоту в помещениях, потому просил разуваться и выдавал одноразовые тапочки, как в отелях. В следующую же секунду Паршута ощутила невыносимую боль в пальцах и даже не нашла сил вскрикнуть — лишь шумно выдохнула и тихо простонала. Кажется, сломала. Она вновь зажмурилась, только уже от физической боли, и рухнула на стоящий рядом диван, поджимая к себе ушибленную ногу. — Твою мать, — прошипела Юля сквозь зубы. Вот тебе и выпустила пар. Спаслась от панической атаки, называется. Когда Лука увидел, что с Юлей происходит что-то не то — он испугался, причем весьма ощутимо испугался. Неужели это все из-за него и его реакции? Он протянул было к ней руки, но она вдруг пинает ножку стола и кричит от боли. — Что? Что происходит? Можно сказать, что это его отрезвило. По-страшному, но отрезвило. Никольский кидается к девушке и пытается хоть как-то помочь, но вместо этого тупо мельтешит рядом. — Что мне сделать? Лучше — заткнуться, но вряд ли получится. Однако он все же пытается, особенно когда возвращается Альберт. — Что у вас тут происходит? На пять минут нельзя оставить! Боль отрезвила и саму Паршуту. Злость сошла на нет, однако, то дало начало чему-то новому — кажется, истерике. Бегающий рядом Лука, шокированный Альберт, сломанный палец на ноге — какой абсурд! Вдруг девушка, пусть у нее и пульсирует что-то в кости, начинает смеяться. Не безумно, но тихо и хрипло, что со стороны кажется чем-то ещё более жутким. Из глаз брызнули слезы — и от боли, и от смеха. — Я.. сломала… — кое-как ей удается вымолвить два слова, а внутри все внутренности сжимаются, сворачиваются в ком, как на «змеиной свадьбе». Альберт, который не понимает, что происходит, смотрит на ребят, чувствуя, как все внутри него приходит в негодование. — Давайте не будем заниматься херней, — шумит он, пытаясь поймать Юлю в фокус и оценить масштабы трагедии. Нужно вызвать скорую, но перед этим — успокоить Луку, парня заметно трясло. Забавно, но Альберт даже не сомневался, что эти двое созданы друг для друга — сломать палец во время ссоры Никольский мог себе на раз-два. Дураки. — Прекратите, а то на скорой решат, что вы долбанутые. Вы оба! Кажется, слова Багратяна ничуть не успокаивают странное, ломаное веселье Юли — лишь раззадоривают. Они ведь точно долбанутые. Мы все здесь сумасшедшие. Минуток позже смех девушки стихает сам собой, оставляя после себя лишь один вопрос: — Как я теперь выступать-то буду?

***

Все это было весьма подозрительно. Воспользовавшись своим положением, Лера могла проникать в самые разные закутки Главкино. Она невзначай бродила по коридорам, опрашивала ассистентов, скрываясь под видом дурашливой дочурки Киркорова. Такой всей глуповатой, несерьезной, совсем не такой, какая она есть на самом деле, чтобы не вызывать никаких подозрений. Почему именно «Маска»? Потому что в память молодой журналистки сильно врезался тот факт, что и Паршуте звонил некий скрытый номер, что ту явно напрягало. Бесило лишь то, что ее собственный отец отмахивался от происходящего. И так за последнюю неделю Лера от пары человек узнала, что кто-то терроризировал заодно Ламу и Крокодила. Ссаный договор о неразглашении — ассистенты просто не имели права уведомить ее о большем. Даже этот факт журналистка узнала совершенно вскользь. Хотя она заметила одну молодую особу, которая, как ей показалось, могла бы сказать ей больше. Насколько Лера помнит, ассистентку Луки звали Лизой. Она уже видела ее несколько раз. Мягкая, доверчивая — вот что подсказывала детективная чуйка. Если пригласить ее, скажем, на кофе в перерыве… Может, выйдет взять ее в союзники? Подговорить усеять гримерки жучками? И тут Киркорова услышала, как отец вновь матерился на кого-то по телефону. Навострив ушки, девушка поднялась из-за стола и прокралась в гостиную, где и находился Фил. Филиппу не нравилось, когда ему звонят, а сейчас особенно. Потому что чаще всего то были люди не самые приятные, и разговаривать с ними было неприятно и раздражительно. Сегодня он такой нервный! Ужасно до чего. Может быть, потому, что вчера переел, а сегодня взвесился. Тем не менее, трубку он-таки поднял, а когда услышал тот самый голос, который раздражал его уже которую неделю, резко оборвал разговор: — И чего ты тут пасешься, блядь такая! Смотри сам не пожалей! — Снова они? — подкравшись сзади, вкрадчиво спрашивает дочь. Она умела ходить, точно мышка. Отличный навык для расследований. Конечно, Лера знает, что папа вновь будет делать вид, что ничего не происходит, и думать, что так она пытается отвлечь внимание от своего романа с Альбертом, который совершенно не приходился Киркорову-старшему по душе. — Что? А, да, — Киркоров вздрогнул и обернулся. И почему дочь так умеет пугать? Что за манеры? — Это какая-то тупая шутка, только и всего, — Филипп пожал плечами, хмурясь. Очень уж затянулась эта «тупая шутка».