Не смотри назад

— Даже не верится, что тут прошло наше детство, — Рюноске остановился посреди зала, разглядывая кессонный потолок. Из встроенных в него двадцати ламп горели всего шесть, создавая тусклое освещение. Воздух внутри стоял спертый, тяжелый. Пахло то ли сыростью, то ли плесенью, то ли мокрым деревом. Мими давно сюда не наведывалась. Да и с чего бы? Когда они собирались тут в последний раз? Отец всегда был занят делами, а матери после смерти стариков не хватало смелости даже ступить на порог этого дома. Их уход из жизни она по сей день переживала слишком тяжело. Не то чтобы и сам Рюноске жаждал семейных посиделок, просто… все сильно изменилось. Особенно его отношения с братом, который словно стал ему чужим после того дня. — А где ее руки? — Накаджима коснулся обнаженного плеча статуи. — Стой. Я знаю, как она называется… — он начал щелкать пальцами, пытаясь вспомнить имя каменной красавицы. — Богиня… — Милосская, — проходя мимо, произнес Чуя. — Точно! Я почти вспомнил. — Не сомневаюсь. Эй, Рю, а занять можно любую комнату? Акутагава оторвал взгляд от потолка и растерянно оглянулся. — Да-а, — ответил он, запнувшись. — Кроме последней в конце коридора. Это комната брата. Акутагава с ностальгией провел пальцами по деревянным зазубринам на колонне и печально улыбнулся. Когда-то они с Осаму были не разлей вода. Ходили как приклеенные. Вернее… это Рюноске таскался за ним, а у Осаму просто не было выбора, кроме как приглядывать за назойливым младшим братом. Где-то в подсобке должна была валяться старая байдарка, на которой они катались на озере, там же, вероятно, лежали их игрушки, самодельные мечи, шлемы, доспехи, настоящие шпаги, еще с тех времен, когда дед учил их фехтованию, и снежный шар, который он случайно уронил и разбил, поскользнувшись зимой на причале. То был подарок брата, и потому, несмотря на все попытки матери от него избавиться и уговоры самого Дазая купить ему новую игрушку, тот не позволил выбросить даже осколки. И вот уже много лет битый снежный шар лежал где-то рядом с байдаркой, бережно упакованный в картонную коробку. Надо ее забрать и попробовать склеить, подумал он. Со второго этажа донесся топот ног, хохот Накахары и недовольное бурчание Ацуши. Без сомнений, они увидели комнату их матери. Когда-то она увлекалась коллекционированием старых фарфоровых кукол, однако в какой-то момент их стало так много, из-за чего Акине пришлось выделить для своих увлечений отдельное помещение. Благо, в особняке в них недостатка не было. Рюноске они казались жуткими, и потому он обходил ту комнату за версту. Сейчас, наверное, пыльные и неухоженные, они представляли еще более неприятную картину. — Осаму, взгляни, — увидев Дазая, застывшего на пороге с мрачным лицом, Рюноске подскочил к нему, взял за руку и подвел к деревянной колонне. — Помнишь эти зазубрины? Это была их негласная традиция. Каждый первый день каждого нового месяца ровно в семь утра дед поджидал их у лестницы с перочинным ножом. И всякий раз Рюноске пытался незаметно встать на цыпочки, чтобы хоть немного догнать старшего в росте. Он специально надевал пижаму подлиннее, прижимал к груди любимую мягкую игрушку и изо всех старался не выдать себя. Но то ли старшим было все равно на его потуги обмануть их на несколько лишних сантиметров, либо ему просто спускали с рук столь невинную шалость. Акутагава робко посмотрел на брата в надежде, что тот, как в прежние времена, мягко улыбнется и потреплет его по голове. Однако минута ожидания затянулась. Дазай смотрел на колонну безразличными глазами, а его мысли были заняты чем-то другим. — Ага, — негромко бросил он и, не заметив разочарованного взгляда, сверлящего спину, начал подниматься по лестнице. С тех пор, как он проснулся в машине, странное чувство не покидало его. Точно он был здесь совсем недавно. Уже касался пыльных перил, ступал по красному коврику, застеленному на лестнице, перешагивал через скрипящую доску на полу, видел картины на стенах, которые перевесили пару месяцев назад в неправильном порядке во время уборки. Осаму здесь не был гораздо дольше, но почему-то он знал, что Мими все перепутала местами. Будь дед жив, пришел бы в ярость. Он был неплохим человеком, даже добродушным и весьма щедрым, но в некоторых вопросах бывал непреклонен. Дазай остановился напротив двери своей комнаты и долго сверлил ее взглядом. Пару недель назад, во время семейного ужина, он заявил, что хочет наведаться в особняк. Акине тут же побледнела и едва не выронила столовые приборы, которыми нарезала индейку, отец, читавший газету, опустил ее на колени и сделался мрачнее тучи. Рюноске же, оправившись от секундного замешательства, сначала покраснел, а затем рассердился. Осаму не говорил с ними о том, как злила его их молчаливость и изворотливость. Жалость в глазах, а порой осуждение. Каким человеком он был в прошлом? Что такого натворил, за что теперь расплачивался косыми взглядами, натянутыми улыбками, навязчивой опекой младшего брата и холодностью отца. Если бы кто-то рассказал ему о прошлом… Хотя бы намекнул. Последней его надежной вернуть воспоминания было это место.

***

Заходить сюда было тяжело, несмотря на то, что он не очень хорошо помнил, как выглядела комната изнутри. Едва открыв дверь, он замер на пороге, сжимая взмокшими от волнения пальцами ремешки рюкзака. Отчего-то именно его комнату Мими убрала с особой тщательностью, и тем не менее странные чувства обволокли его: тревога и легкий мандраж, тянущая боль в груди, ощущение чего-то родного и больно знакомого. Тело помнило эти стены, но разум словно намеренно держал его за занавесом, не позволяя заглянуть в глубь своих воспоминаний. Может, он так защищал его? Может, Рюноске неспроста умолял его бросить всякие попытки отыскать нити, ведущие в прошлое? Но кто в здравом уме смиренно примет просьбу опустить руки и выбросить из головы несколько лет жизни? Дазая сжирало любопытство, а неведение разъедало душу. Чем сильнее его толкали в спину, тем больше ему хотелось остановиться, уперевшись ногами в землю, и оглянуться назад. Его душа изнывала с тех пор, как он впервые открыл глаза и увидел белый потолок больничной палаты. Его сердце, его душа словно были разбиты на мелкие осколки и склеить их могло только то, что он оставил позади. То, от чего столь рьяно защищали его близкие. Дазай бросил сумку у порога и зашел в комнату. Два широких окна с квадратной раскладкой выходили на задний двор и к причалу. Возле первого стояла небрежно заправленная кровать, словно кто-то уже повалялся на ней до его прихода. Огромное узорчатое одеяло свисало до самого пола, а среди вороха подушек лежала небольшая книга. Осаму поднял ее и развернул. Автором книги был некий Роджер Льюис-Кларк, а называлась она «Спелые мандарины и одно гнилое яблоко». На восемьдесят второй странице был погнут листок, и в уголке отпечатался след от жира. Осаму провел рукой по странице, пробежался глазами по тексту и отложил книгу в сторону. От деревянного подоконника поднимался легкий, едва уловимый запах эмали. На нем стояла незаправленная керосиновая лампа, широкая железная кружка с небольшой вмятиной под кромкой и стеклянная баночка с высушенными цветами: лавандой и гипсофилой. Тронь их, наверняка сломаются и рассыпятся. Интересно, кто их собирал, подумал Дазай, покрутив банку. Сам он подобным не увлекался, а Мими и палец о палец не ударила бы без платы. Либо то дело рук Акине, либо Рюноске. Оторвавшись от созерцания цветов, он обратил внимание на дубовый письменной стол, стоящий возле второго окна. С правой стороны, на столешнице, возвышались две стопки книг, покрытые пылью, с левой глобус-бар, механический будильник и вторая ваза с цветами. Дазай открыл крышку бара, заглянул внутрь, затем вытянул стул и сел, скрестив пальцы на животе. Так прошла минута, две, десять. Под окнами раздался смех парней, звон бутылок и негромко заиграло радио. Яркие лучи солнца прорвались сквозь приподнятые жалюзи и растеклись по столешнице. Осаму покачнулся на стуле, отъехал назад, покорежив деревянный пол, и вытянул левую верхнюю тумбочку в столе. Внутри лежали чистые тетради, ручки, карандаши и канцелярские резинки. Он закрыл ее и потянул нижнюю тумбу. Его внимание тут же привлекла небольшая серебряная шкатулка. Дазай поднес ее к лицу, провел пальцем по выгравированным потемневшим узорам и аккуратно приоткрыл. Внезапная находка вогнала его в ступор. Он испустил тихий вздох, поднялся, сделал несколько беспокойных кругов по комнате и снова сел за стол. — Брат? Едва Дазай успел убрать шкатулку обратно в стол и повернуться, как дверь приоткрылась и на пороге появился Рюноске. Тот извинился, что вошел без стука, но в его взгляде не было ни толики раскаяния. Не дождавшись разрешения войти, он прошел внутрь комнаты, встал напротив старенького клавесина и принялся отвлекать его бессмысленными разговорами, незаметно изучая обстановку вокруг. Серые мрачные глаза высматривали все, чего успел коснуться Осаму. Все, что лежало не на своих местах. Все, где Дазай на тонком слое пыли оставил следы своих пальцев. — …Пока только так, — закончил он, засунув руки в карманы брюк и покачнувшись с пятки на носок. — Отец сказал, что починят не раньше… — слова застыли у него в горле, а на лице мелькнула ярость. Рюноске с отвращением посмотрел на приподнятый край одеяла, но, заметив, с какой пристальностью смотрит на него старший брат, тут же попытался выдавить из себя улыбку. — Идем. Парни уже разложили еду и выпивку.

***

Ацуши Накаджима везде и всегда был душой компании. Он умело разряжал обстановку, мог уладить любую конфликтную ситуацию, сгладить острые углы, либо разбавить юмором неловкие паузы. Не то чтобы и сейчас ситуация требовала его вмешательства, только вот отстраненность и задумчивость Осаму он принимал на свой счет. Может, ему было неловко в компании друзей младшего брата? Впрочем, Накахара был одного с ним возраста и пересекались они довольно часто. Но и Рюноске какой-то странный, подумал Ацуши, наблюдая за ним исподлобья. Неужели повздорили? — Крутой особняк, — произнес он, откинувшись на скатерть. — Я бы за такой душу продал. — Дешево ты свою душу оцениваешь, — ответил Рюноске, зачесывая пальцами волосы назад. — Это место та еще развалюха. — Не желаю слушать это от богача, у которого все есть. Поживи в моей коморке и посмотрим, как запоешь через месяц после соседства с грызунами и тараканами. — Я тебе уже предлагал переехать ко мне, — фыркнул тот, — но ты ведь слишком гордый, чтобы принять чужую помощь. — Я хочу всего добиться сам! Дазай поставил банку пива на землю и начал прислушиваться к разговору парней. Казалось, он его уже слышал. Немного в другом контексте, но определенно слышал. Однако вскоре легкий спор перетек в другое русло. Чуя принялся увлеченно рассказывать о неком Шибе Такамуре, у которого он брал интервью в рамках своей проектной работы. Парню едва стукнуло двадцать два года, а он уже успел покорить тридцать женских сердец и обокрасть их почти на восемьдесят тысяч долларов. Юношу так и не поймали бы, не забудь он выключить ноутбук перед уходом на учебу. Родная мамаша сдала бедолагу, предварительно отхлестав его трубой от пылесоса. Накахара, как и Ацуши, все преподносил с юмором и любил временами подурачиться. Даже Осаму, пребывавший в дурном расположении духа, на время расслабился. Спустя два часа закончился первый ящик пива, и затем Рюноске притащил второй, который они предусмотрительно убрали в морозильную камеру. Вдоволь опьянев, Ацуши снова заговорил о тренере под смешки парней, а затем удумал показать один из новых приемов на Рюноске. Тот, самой собой, вежливо отказался, а когда Накаджима начал настаивать на своем, все дружно сбросили его в озеро. Несмотря на всеобщее веселье, громкую музыку и солнечную погоду, Дазая вновь охватило чувство беспокойства. Он все не мог перестать думать о шкатулке, которую нашел в тумбе стола. Почему он столь торопливо спрятал ее, едва услышав шаги брата за спиной? Чего он, черт возьми, испугался? И что значило то выражение его лица? — Эй, — чья-то мокрая ладонь опустилась на его плечо. — Ты в порядке? Выглядишь бледноватым. Осаму едва не поперхнулся воздухом, увидев напротив полуобнаженного Накахару. Капли воды стекали по его распущенным волосам и торсу и разбивались о резинку белых пляжных шорт. Не дождавшись от Дазая ответа, он опустился на корточки и улыбнулся. Осаму готов был поклясться, что никогда прежде не видел столь красивых голубых глаз. — Все хорошо. Наверное, немного переутомился в попытках… — он вяло махнул рукой и вздохнул. — Хоть что-то вспомнить? — понимающие спросил Чуя. Осаму мягко кивнул, без всякого стеснения разглядывая мелкие веснушки под его глазами. — И как успехи? — Весьма плачевно. Оба негромко засмеялись и перевели взгляд на Рюноске и Ацуши, купающихся в озере. На другом берегу болталась старенькая лодка с облупленной краской и покрытая засохшим пометом. Осаму долго ломал голову над тем, где видел ее прежде. И внезапно в памяти всплыло фото, висящее в раме в гостиной над камином, на котором были запечатлены его дед и отец во время рыбалки на этой самой лодке. Наверняка это было очень давно. И как только его отец из столь жизнерадостного юноши с фотографии превратился в злобного, ворчливого старика, попрекающего всех вокруг по любому пустяку. — Может, уйдем отсюда? — Что?.. — Дазай вскинул удивленные глаза на Накахару. Тот вытащил из контейнера две холодные бутылки пива, схватил его за руку и, посмеиваясь, повел за собой. Осаму бегло оглянулся назад, затем снова мазнул взглядом широкие мускулистые плечи с россыпью веснушек и крепко сжал его руку в ответ. Чего таить, его далеко не первый день тянуло к этому парню. И что-то подсказывало ему, что и у Чуи Накахары были на него планы.

***

Весь остаток дня Рюноске не сводил глаз с его комнаты и каждые полчаса взволнованно поглядывал на наручные часы. Осаму и Чуя, скрывшись в комнате последнего, так и не вышли к ужину. Ацуши подрывался несколько раз выволочь их наружу, но Акутагава всякий раз останавливал его и с непривычным для него терпением объяснял, что парни от этого в восторге не будут. Кому как не ему знать, как много лет Накахара добивался внимания его брата. Но тот был совершенно слеп ко всяким знакам внимания, так как сердцем, душой и разумом целиком принадлежал другому человеку. Рюноске стиснул зубы, тихо выдохнул и бросил очередной взгляд на лестницу. По правде говоря, долгое пребывание брата в компании Накахары играло ему на руку. Если им наконец удалось сблизиться, этой ночью Осаму не вернется ночевать в свою комнату, а значит… — Время уже позднее. Пойду-ка я тоже спать, — Акутагава поставил чашку с недопитым кофе на стол и решительно поднялся. Ацуши оторвал глаза от экрана телефона и с хитрецой подмигнул. — Пф-ф, ты думаешь, эти двое спят? Очень сомневаюсь. Рюноске оттянул ворот футболки, прилипший к взмокшему от жары телу, и закатил глаза. — Я не собираюсь обсуждать с тобой личную жизнь моего брата. — Чего сразу так грубо-то, — обиделся Накаджима, лениво размешивая сахар в полуостывшем чае. Из распахнутой настежь входной двери и окон раздавалось громкое стрекотание и пение птиц. Над люстрой летали комары и мошкара, а между толстой оконной рамой громко жужжала муха, пытаясь выбраться на свободу. Рюноске вспомнил прошлое, когда поздними ночами в доме отключали свет, умирали все кондиционеры, техника и комнаты превращались в настоящую парилку. Они всей семьей выбирались на причал, выносили еду во двор и сидели несколько часов подряд в тесном семейном кругу, обсуждая бытовые дела, незначительные проблемы и соседей. Временами что-то странное происходило между отцом и Осаму. Отношения у них были натянутые и холодные. Всякий раз, стоило Дазаю появиться в его поле зрения, как тот начинал осыпать его вопросами об учебе, колледже и планах на жизнь. Часто за внука заступалась Микана, уверяя сына, что в столь юном возрасте не всякий знает, куда хочет пойти учиться, не говоря уже о планах на жизнь. Тогда Рюноске казалось, что отношения в его семье были идеальными, но чем больше он вспоминал прошлое сейчас, тем больше убеждался, что за слепой любовью к брату и остальным членам семьи не замечал раздора между ними. Не замечал, как напрягался Осаму каждый раз, стоило отцу заговорить с ним. Не замечал осуждающего тона, раздражения и нетерпеливости, с которой говорил с ним глава семьи. Не замечал, как подавлен все эти годы был его брат. Потому что для него Осаму всегда находил в себе силы улыбнуться. Но как бы сильно Рюноске ни сердился на отца, больше он ненавидел человека, отнявшего у него брата. — Прости, я… — Акутагава облизал губы и опустил руки в карманы коротких бежевых шорт. Светлые окрашенные кончики волос прилипли к влажной от жары шее, по спине скатились несколько крупных капель пота. Ночь обещала быть очень теплой. — Просто переживаю за… — Эй, можешь не продолжать. Я все прекрасно понимаю, — Ацуши, подпрыгнув, сел на стол, обхватил края столешницы руками и начал лениво дрыгать босыми ногами. Огромная застиранная майка болталась на нем мешком, почти не скрывая крепкую, подтянутую грудь с россыпью родинок, татуировки в виде черных браслетов на обеих руках и глубокого шрама на правой груди, полученного год назад при неудачном падении с байка. — И тем не менее, дружище, дам тебе совет. Не слишком опекай его. Он твой старший брат, а не наоборот. Рюноске прислонился спиной к столешнице и на секунду прикрыл глаза. Он ненавидел эту черту Накаджимы говорить так, между делом. Непринужденно, словно они обсуждали погоду или потерянную монету в пять йен. Но как же, черт возьми, он всегда умудрялся заглядывать в душу и давать самый неприятный, но правильный совет. — История не должна повториться, — прошептал он, зло вскинув глаза. — Пусть думает, что мы помогаем ему вспомнить прошлое. Пусть и впредь разгуливает по старым бензоколонкам и знакомым улицам в поисках воспоминаний! Любую его прихоть, Ацуши, я исполню, не моргнув глазом. Но то, что он пытается вытащить… Это убьет его. Снова. О, Ацуши прекрасно знал это выражение лица, эту неумолимую решительность и упрямство. Он нахмурился и резко схватил друга за запястье. — Ты ходишь по тонкому льду. Думаешь, Осаму дурак? Не замечает, как ты следишь за каждым его шагом? Чем сильнее ты пытаешься его защитить, тем больше распаляешь его любопытство! Почему просто не рассказать ему правду? Он изменился. — Нет! — крикнул Рюноске, грубо вырвав руку. — Никогда! Люди не меняются! И как только память вернется к нему… все будет кончено, — он закрыл лицо руками и тихо всхлипнул. — Второй раз… Второй раз я этого не переживу. Накаджима открыл рот, но вдруг, передумав говорить, спрыгнул со столешницы и взял с подоконника пачку сигарет. — Делай, как пожелаешь, — он распахнул окна шире и, высунувшись наружу, выдохнул облако дыма. — Я не имею права вмешиваться в ваши отношения. Но и твоих действий не одобряю.

***

Рюноске не думал, что когда-нибудь опустится до такого. Что будет шариться в комнате старшего брата, словно какой-то преступник или вор. Но будь он проклят, если преследовал какие-то дурные мысли или пытался навредить ему. Каждый его поступок и каждая мысль были направлены только во благо. Как Ацуши и предположил, Осаму, вероятно, решил провести ночь в комнате Накахары, а потому его собственная пустовала, что давало Акутагаве драгоценные минуты осмотреть все вокруг и избавиться от ненужных вещей. Запасной ключ он таскал в кармане целый день, однако ничуть не удивился, когда обнаружил, что дверь была не заперта. В комнате Дазая стоял легкий полумрак. Лишь одна масляная лампа горела на подоконнике и одна небольшая лампочка в деревянном потолке, отдающая тускло-желтым светом. Рюноске какое-то время стоял перед незаправленной кроватью, с досадой кусая губы, затем опустился на корточки и начал разглядывать стопки книг на полу. У Осаму была дурная привычка, которая частенько выводила из себя Мими, — это складывать снятые с полки книги у кровати. Там же стояли истлевшие свечи разных форм и два железных канделябра с пыльными остатками воска. Рюноске обошел кровать, поправил одеяло, сел и около получаса мрачно смотрел на камин. Он чувствовал себя паршиво. Чувствовал себя предателем и лжецом. Сам поселив надежду в Дазая, он теперь собственными руками пытался ее отнять. Быстро протерев лицо руками, он поднялся, подошел к письменному столу и потянул на себя нижний ящик. Серебряная шкатулка все еще лежала внутри. С тех пор, как тот человек подарил ее брату, на ней появились царапины и мелкие сколы. Интересно, как много раз Осаму держал ее в руках, раздумывая над словами этого ублюдка. Рюноске убрал шкатулку в карман, задвинул ящик и вновь бегло огляделся. Где-то еще должен был лежать дневник Осаму, в котором он прежде описывал много любопытных подробностей из своей жизни. Вдруг за окном раздался глухой звук и тихое щебетание. Акутагава выглянул наружу и охнул от жалости. Из птичьего гнезда, которое находилось у водосточной трубы на крыше дома, вывалился птенец и упал прямо на отлив. — Бедняжка… Ты знаешь, что ты чудом уцелел? Он аккуратно поднял перепуганного птенца, несколько раз погладил его по голове и взобрался на подоконник. Водосточная труба находилась не так высоко, однако зацепиться снаружи было не за что, особенно с птенцом в одной руке. В голове у Рюноске созрели два самых небезопасных плана: взобраться на черепичный скат крыши, либо высунуться целиком из окна и, держась за металлический карниз, подобраться к гнезду. Простояв некоторое время в раздумьях, он поставил ногу на отлив, проверяя его на прочность, затем вторую. Птенец слегка клюнул его в палец и запищал. — Эй, пернатый, я знаю, что это плохая идея, но других нет, — напряженно ответил он, крепко ухватившись пальцами за карниз. Вздох разочарования он испустил уже спустя полминуты. Гнездо находилось вне досягаемости. Набрав полную грудь воздуха, он встал на цыпочки, высоко вытянул руку с птенцом и попытался забросить его в гнездо. Однако, даже вытянувшись во весь рост, Рюноске едва мог коснуться кончиками пальцев соломы. Каждое завывание ветра заставляло его тихо ругаться и настороженно смотреть вниз: на перголу с костровищем, обвитую плющом, неухоженные кустарники, плитку из камня и кованые стулья и стол. Неожиданно чья-то рука высунулась из окна и схватила его за брючину. Акутагава вскрикнул от неожиданности, но как только волна жара схлынула, обернувшись коротким испугом и мелкой дрожью в теле, он опустил затекшую шею и фыркнул. — Ацуши? Зачем так пугать, мать твою! А если бы я упал! Длинные бледные пальцы, сжимавшие край брючины, неуверенно разжались. На секунду Рюноске забеспокоился, что Осаму вернулся в комнату, однако поведение человека «на той стороне» не вязалось с его братом. Впрочем, как и с Ацуши, вдогонку подумал он. Тот уже начал бы ворчать и упрекать его в безответственном поведении. Но едва Акутагава успел открыть рот, как рука легко толкнула его. Этого вполне было достаточно, чтобы он, потеряв равновесие, свалился вниз. Птенец в его руке громко запищал, но замолк спустя мгновение, когда в ночи прозвучал человеческий крик.

***

— Ты слышал? — Дазай вскочил с кровати, но сразу же был уложен обратно крепкой накахаровской рукой. В комнате тихо играла музыка и одновременно по радио ведущий увлеченно рассказывал о радиомагнитных волнах и их вреде человеческому здоровью. Этот парень жутко шепелявил, что даже объяви он о конце света или о летящем на Японию огромном астероиде, вызвал бы у слушателей лишь волну смеха. Осаму заерзал на месте и поднял голову. Сверху-вниз на него пристально смотрели голубые глаза. Между бровей Накахары залегла морщинка, а выражение его лица выражало то ли озабоченность, то ли досаду. Оба предположения Дазай принял на свой счет. Кто не рассердится, когда он уже больше получаса никак не может сосредоточиться, отвлекаясь по мелочам. То комната покажется ему слишком пыльной, то из окна раздаются странные звуки, то по радио вещают о конце света. Ей-богу, разве предполагаемая гибель всего человечества не повод отвлечься? — Как давно ты был с кем-то? — осторожно спросил Чуя, прикоснувшись губами к обнаженному плечу Дазая. Тот прикрыл глаза, почувствовав теплое дыхание на коже. Как давно? Хороший вопрос. Наверное, с того самого дня, как он проснулся в больничной палате, окруженный родственниками. Прошло года три, а может, и больше. Впрочем, может, у него и до потери памяти никого не было. Такой исход событий Осаму допускал, так как часто ловил себя на мысли, что не выносит чужие прикосновения. С Чуей же все было иначе. С момента его долгого одиночества и провальных попыток вспомнить хоть что-то, лишь Накахара неоднократно предлагал свою помощь. От участливости Рюноске попахивало лицемерием, Ацуши отводил глаза в сторону и слишком рьяно принимался оправдывать свою неосведомленность. Но и Чуя… его якобы «старый друг» знал о нем на удивление мало. А может, тому и впрямь было нечего сказать? Они учились на разных факультетах, встречались лишь на территории университета или в кампусе, в котором все собиралась один раз в неделю. Осаму ложь распознавал неплохо. И когда Накахара признался, что тот почти всегда бывал занят, был ужасно скрытен и едва ли уделял друзьям время, он не усомнился в правдивости его слов. Но чем же столь важным он был занят? Куда торопился каждый день? Неужели его отношения с братом были настолько натянуты, что даже от него он утаивал причину постоянных исчезновений? К черту, подумал Дазай. Он устал. Устал постоянно думать. Устал подозревать всех вокруг. — Думаю… очень давно, — прошептал он, обвив шею Накахары руками. Следующие несколько минут ему казалось, словно его сознание обволокло туманом. Мягкие, слегка обветренные губы мазнули его щеку, уголок губ и скулы, пока руки проворно избавляли от одежды. Осаму послушно приподнял руки, позволив стянуть с себя футболку, а затем прикрыл глаза, когда к его шее прильнули в поцелуе. Чуя был нежен и внимателен. Пристально ловил каждую эмоцию на его лице, и тем не менее Дазаю чего-то не хватало. Руки казались ему не теми, в глазах его партнера горела страсть, когда он сам пытался разглядеть в них что-то другое. В движениях Чуи прокрадывалась торопливость, но кто-то в прошлом оголял его тело медленно, сантиметр за сантиметром. Он неуверенно прижал ладони к накахаровской груди, собираясь его остановить, как тот внезапно отлетел в сторону и с глухим стуком ударился об стену. Дазай, вскочив с кровати, бросился к нему, но в тот же миг Накахара отлетел в другую сторону, пробив затылком деревянную панель. Раздался громкий треск то ли дерева, то ли ломающихся костей, а следом и полный ужаса крик. Чья-то невидимая рука на протяжении нескольких секунд, которые показались Осаму вечностью, швыряла тело с переломанными костями от одной стены к другой, то от потолка к полу. Дазай метался из стороны в сторону, крича о помощи, пока в какой-то миг все не стихло. Накахара, прижатый спиной к потолку, раскрыл единственный целый глаз и попытался что-то произнести разбитыми губами. Осаму обомлел от страха, увидев, как к окровавленному лицу друга тянутся сероватые руки с покореженными пальцами, выросшие прямо из потолка. — Стой! — закричал он, рухнув на ковер от внезапной слабости и дрожи в ногах. — Не смей прикасаться к нему! Руки замерли в сантиметре от лица Чуи. Но едва ли Осаму успел вздохнуть с облегчением, как проворные пальцы обхватили челюсть Накахары с двух сторон и разорвали ее пополам. Обезглавленное тело рухнуло на пол, обдав теплой кровью лицо Дазая. Тот медленно опустил глаза и пошатнулся. — Нет… — его лицо побелело, растеряв все краски. — Нет, нет, нет. Это какое-то сумасшествие, — прошептал он, ожесточенно протирая глаза окровавленными ладонями. Улыбка, которую он не замечал на своем лице, вдруг превратилась в оскал, а вскоре сумасшедший смех подкатил к горлу. Тут ледяная рука схватила его за ногу, уронив на пол, и поволокла через всю комнату к двери, через кровь и останки разорванного пополам тела. Дазай, потеряв на время рассудок, засмеялся в голос. Его смех был то безумен, то полон слез, то пропитан обреченностью и покорностью. Почему-то он знал, куда незнакомец тащит его. И даже на миг, перестав неустанно хохотать, он поднял голову, пытаясь разглядеть лицо своего убийцы. Но то ли кровь Накахары попала в глаза, то ли фигура перед ним была окутана черной тенью, не позволявшей разглядеть его лицо. Лишь оказавшись у причала, взлохмаченный, покрытый синяками и ссадинами, Дазай вдруг ясно осознал, что вот-вот окажется на дне озера. Снова. Снова будет та же непроглядная тьма, пробирающий до костей холод, страх и безысходность. Он прекрасно помнил это чувство, когда уходил ко дну, когда горло и легкие заполнила вода, когда рука отчаянно тянулась к свету, то тело, словно залитое свинцом, падало вниз, в объятия мрака и грехов прошлого. — Я тебя знаю? — дрожащим голосом спросил он, схватившись обеими руками за брусья. Незнакомец замедлился всего на мгновение, точно призадумавшись, знакомы ли они, а затем, схватив за ногу, вновь поволок его по воде. Гнилые, покрытые мхом брусья затрещали и сломались пополам. Крики Дазая эхом разносились по всей округе, но слышали его лишь вороны, наблюдавшие за ними красными бусинками глаз.

***

— Сколько раз просить вас двоих не курить в салоне? — Вообще-то, — произнес Рюноске, вздернув палец, но тут же взвизгнул, когда Накаджима грубо схватил его и слегка вывернул в обратную сторону. — Хорошо, хорошо! Я понял! Отпусти! — Подобный образ жизни ни к чему хорошему не приведет. Мой тренер говорит, что частое курение может привести к… — Боги, если бы мне давали по доллару каждый раз, когда он произносит «мой тренер», — Чуя выбросил бычок в окно и закатил глаза. — Мой тре… — Ацуши замялся и прочистил горло под смешки парней, — наставник очень мудрый человек! И я узнал от него много полезного! Дазай, слушавший парней сквозь дымку сна, распахнул покрасневшие глаза. — Стой! Тормози! — закричал он, испугав всех своим криком. — Остановись немедленно! Все трое удивленно обернулись. — Брат… — Я сказал — тормози! — Хорошо, ладно! Только успокойся, — Рюноске припарковался на обочине, но не успел произнести и слова, как Дазай распахнул дверь и выскочил наружу. Ацуши и Чуя выбежали следом. Бордовая крыша особняка едва проглядывала сквозь деревья. Погода стояла солнечная и вокруг не было ни души. Асфальт местами выглядел словно пластилин, а сквозь дрожащее марево проглядывала сухая трава и песок, который ветер гнал вдоль обочины. Из кустов раздавалось тихое щебетанье птиц и стрекот. — Осаму? — негромко спросил Чуя, опустившись перед ним на корточки. На его лице проглядывало легкое беспокойство и задумчивость. — Что случилось? Приснилось что-то плохое? — Говорят, эта заброшенная бензоколонка проклята, — участливо произнес Ацуши, протягивая Дазаю бутылку холодной воды. — Поэтому не стоит гулять в одиночку в таких местах. — Кретин, вечно веришь во всякую чушь, — раздраженно ответил Рюноске и потеснил его в сторону. Дазай скривился, когда руки брата опустились на его плечи. Тот угрюмо разглядывал его, пристально сканируя глазами каждый сантиметр его тела. — Тебе нездоровится? Может, отложим поездку на следующий раз? Акутагава, мысленно приготовившись к волне возмущения и долгой дискуссии, несказанно удивился, когда Осаму молча кивнул. — Хорошо. Давай вернемся, — прошептал он, схватив протянутую руку. — Простите… — Подумаешь! — Накаджима подбадривающе хлопнул его по плечу. — Посидим, значит, в кампусе. Какая разница. Если первый раз Дазай и убедил себя в том, что это был всего лишь плохой, но чертовски реалистичный сон, то теперь же он был вынужден признать, что с этим местом творилось что-то неладное. Он понятия не имел, связано ли это как-то с его прошлым и как отреагирует Рюноске, если он расскажет ему правду. И все же Осаму была интересна реакция брата. Но как можно рассказать кому-то подобное. У него и так была репутация парня со странностями, а после подобного откровения отец и вовсе отправит его в психушку. Но всему должно быть логичное объяснение. Дазай опустил руку в карман брюк и провел пальцем по полупустому пузырьку. «Разве доктор не говорил тебе, что могут быть последствия, если ты продолжишь злоупотреблять этим?» Машина развернулась и поехала в обратном направлении. В салоне повисла тишина. Ацуши принялся переключать радиоканалы, а Рюноске все поглядывал в зеркало заднего вида, угрюмо постукивая высунутой из окна рукой по двери. Чем занимался Чуя, Дазай не видел, так как сидел к нему спиной. Спустя несколько минут заработало радио. Шла одна их тех передач, которые Осаму любил посмотреть на досуге. — Команда Сияние снова на высоте! — громко произнес ведущий Ким ДаЕн. — Джису, ты здорово подкачался за лето. Как думаешь, сможешь на этот раз выйти победителем? — Само собой, — ответил Джису. — Проще простого. — Вот это уверенность! — воскликнул Ким ДаЕн. — Но на этот раз наши инженеры придумали кое-что новое, а кое-какие детали модифицировали. Впрочем… с такой подготовкой это не составит тебе труда, верно, Джису? Слышал, ты только недавно вернулся из армии. Дазай закрыл глаза, медленно проваливаясь в сон под задорный голос ведущего. — …Как жаль, что не все участники прошлого сезона смогли к нам присоединиться, — сокрушился Ким ДаЕн. — Если вы о Чон Йони, то жалеть не о чем, — саркастично добавила Аяно. Ким ДаЕн громко засмеялся. — Мы пытались связаться с госпожой Йони, но она ответила, что занята на съемках нового фильма… К слову… Сколько раз просить вас двоих не курить в салоне? — Вообще-то, — произнес Рюноске, вздернув палец, но тут же взвизгнул, когда Накаджима грубо схватил его и слегка вывернул в обратную сторону. — Хорошо, хорошо! Я понял! Отпусти! — Подобный образ жизни ни к чему хорошему не приведет. Мой тренер говорит, что частое курение может привести к… — Боги, если бы мне давали по доллару каждый раз, когда он произносит «мой тренер», — Чуя выбросил бычок в окно и закатил глаза. — Мой тре… Дазай тихо всхлипнул, впившись пальцами в дверную ручку.