Пожалуйста, не вини себя

Рэтчет проклинал свою беспомощность. Сколько раз это уже повторялось? Когда он просто не мог помочь, хоть чем-нибудь. Сейчас медик кривился над клавиатурой терминала вовсе не из-за того, что считал себя жалким. Не из-за этого хотелось раскрошить всю технику базы к шарковому Юникрону, чтобы больше не видеть ее остаток актива. Сожаление к себе уже давно деактивно, чуть ли не с самого начала войны, оставляя лишь гулкую пустоту, которую может заполнить лишь ярое желание помочь. Оно как раз и разрывало искру медбота, превращая ее в ненужный никому хлам, трансформируясь из позитивной черты характера в отвратную, просто непереносимую. Когда она началась? Война? Роковая битва? Врач просто не желал вспоминать или думать об этом, предпочитая погрузиться всем корпусом в ледяную тишину, которую беспрекословно соблюдали даже дети, что не казались такими энергичными и «живыми», как раньше. Словно начало чего-то большего, чего-то более страшного охватило всех сторонников автоботов, разъедая их физическую составляющую, будто азотная кислота. Смотреть, находиться здесь не хотелось. Хотелось скрыться, не попадаться никому на глаза и оптику, что последние несколько циклов просто никогда не оставляли полевого доктора наедине. Все волновались, всё больше нагнетая. Это раздражало. Очень сильно.

***

— Рэтчет.. Пожалуйста, успокойся- Ученого раздражало все. Бесило до скребущихся скраплетов в искре, будто подкармливая и так натужное напряжение, что ломало, складывало втрое. — Успокоиться?! Ты, похоже, лишилась важной доли процессора в одной из последних битв! До скрипа в шарнирах сжатый в кулак манипулятор упал на рядом стоящую платформу, проминая ту под собой, организовывая незапланированное дизайнерское решение. Похоже, теперь ребятам будет в разы сложней посмотреть телевизор. Желания оглядываться на то, что так надрывно взвыло в ответ не было. Совсем. Поэтому Рэтчет лишь пусто обвёл своей, потерявшей практически все краски оптикой главный ангар, собирая шокированные взгляды сокомандников. Но чувствовать чужое негодование было приятней, чем сожаление. Отвратную жалость. Повторять не хотелось. Твердить — тем более. Хотелось лишь уйти в долгожданный и здоровый оффлайн, который вообще не желал идти навстречу медику. Это раздражало, но не так сильно, как чужое бормотание, прорывающееся сквозь мутную пелену размышлений. Похоже, остальные автоботы решили отойти подальше от гневного медика, бережливо защищая и так сильно поврежденные бронированные пластины. Ведь это врач их заменял, паял и вправлял. А теперь — теперь что? Жалкий.

***

Прайм не мог придти в себя ещё четыре цикла. Два неподвижно лежал на платформе, изучая потрескавшийся потолок медблока. К сожалению, единственной оптикой. Оптимуса пришлось затаскивать в граунд-бридж силой, буквально отрывая его от невменяемого лидера десептиконов. Все боялись. Всем было страшно, что, опоздав на пару минут, они могли остаться без главы отряда. Без того, кого можно было посчитать единственной надеждой на спасение. Лишь благодаря выносливости последнего из Праймов и оперативности Рэтчета, все обошлось. Все обошлось более-менее хорошо. Но, когда остальные праздновали, врач корпел над стабилизировавшимся корпусом лидера, над его настрадавшимся фейсплейтом. Как бы он не пытался, как бы не изворачивался и творил невозможное, восстановить потерянный окуляр было невозможно в условиях ракетной станции. В условиях, шарк подери, базы, где, казалось, было все необходимое.

***

Недоуменный фейсплейт Балкхеда был настолько невыносимым внешне, что полевому медику пришлось отвернуться, впиваясь собственной, целой оптикой в горящие экраны-голограммы терминала. — Разве ты сделал не все, что было возможно? Думаю, Оптимус будет благодарен.. Всадить гаечный ключ подальше в чужую главную магистраль хотелось невыносимо, ломая увесистую челюсть, но в ответ врач лишь надменно приподнял одну из своих темных надбровных дуг. Резко разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, тем самым заставляя разрушителя вздрогнуть, медик сдавленно, через плотно сжатые денты выдаёт: — Если бы я сделал все возможное, Прайм бы был как новенький. Не давая тупенькому алозначному произнести и слова, учёный срывается со своего места, скрываясь в медпункте и хлопая ангарной дверью так, что, кажется, начал отходить бетон.

***

Чужой светлый взгляд завораживал. Оптика будто была населена своими собственными ангелами, притягивая и не отпуская на протяжении долгих бриймов. Хотелось смотреть в неё вечно, лишь бы обладатель этих переливающихся оттенков голубого не был против. Оттенков живого энергона, которые никогда не будут похожи ни на что другое. Отринуть реальность ради этого небесного взора казалось не такой уж и плохой идеей. — Нет, Рэтчет. Я не готов это принять. Но вот спорить с Праймом было невыносимо, какой бы красивой оптикой он не обладал. — Мне то оптика зачем? Я всего-лишь врач- Похоже, что-то в выражении чужой лицевой пластины поменялось, но так незначительно, что было не разобрать. — Рэтчет. Ты врач. Низкий баритон стал чуть грубее и утвердительней, заставляя медика неосознанно опустить ранее скрещенные на грудной пластине мани. Когда Оптимус говорил так, спорить дальше было бессмысленно. Тяжело прогнав воздух сквозь перенапряженные вент-системы, врач опустил фейсплейт ниже, утыкаясь взором в холодный пол. Он был сер и совершенно скучен, но, по какой-то причине, любоваться окулярами собеседника не хотелось. Точнее, одним окуляром. — Пожалуйста, не вини себя. Крупный манипулятор лидера опустился на левый плечевой сегмент врача, заставляя того буквально сжаться изнутри, окрашивая свой пустой взгляд в оттенки обречённости и сожаления. Он вновь не смог помочь. — Что ты, что Би.. Говорить было сложно. Доктор слышит, как его голосовой модуль покрывается редкими помехами или вовсе не звучит на протяжении нескольких мгновений. Но даже не смотря на это, раздражение не посещало нервного врача, что держался за чужое присутствие, как за спасательный круг. — Ты сделал все, что мог, мой старый друг. Рэтчету это говорили много раз, почти что каждый шлаков цикл, но у последнего Прайма получилось в разы убедительней. Ему хотелось верить этому томному голосу, который сейчас звучал немного устало и заботливо. — И я очень благодарен тебе за это. Стало одновременно противно и тепло. Противно от самого себя и тепло от того, как лидер уверен в своих словах. Теперь казаться слабым в его, пусть единственной, но не менее прекрасной оптике считалось чем-то позорным в процессоре у перегруженного врача, который смог, разве что немного расслабиться и приподнять лицевую пластину навстречу. Пересекаясь собственными окулярами с чужим, что был наполнен искренней добротой и скрытой улыбкой. Полевой медик готов был чутко переломать каждый сантиметр конечностей Мегатрона, вырвать тому искру и процессор, оставляя их ржаветь у всех на виду только для того, чтобы больше никогда не видеть небольшой искры боли в «глазу» бывшего Ориона Пакса. Хотелось заставить десептиконского лидера кричать, молить о быстрой смерти. Хотелось видеть, как алая оптика чуть ли не лопается от энергонового давления. Хотелось быть причастным к зверской и беспощадной смерти Мегатрона. Только когда чужая линия рта заботливо коснулась лобовой части фейсплейта врача, Рэтчет очнулся от «кровавых» размышлений, поражено изучая чужую лёгкую и довольную мимику. Такого жеста заботы со стороны собеседника ученый не ждал, а забурливший в магистралях энергон лишь больше окрылял ситуацию «неловкой». До сих пор не сдвинувшаяся кисть Оптимуса чуть сильнее сжала старую броню, окончательно выветривая весь негатив из измученного врача, оставляя лишь одинокую усталость. — Тебе нужно отдохнуть, Рэтчет. Ну чтож, начнём сначала.