Сансара

***

0.

— …Что, прям лучший? Шурик подозрительно скосил глаза. Бессознательный Миха всхрапнул где-то в углу, будто тоже ставя слова Андрея под сомнение. — Лучший, — подтвердил Андрей Шурику. — А кто ж еще? — Да ну? Андрей задумался. Из угла раздалось несвязное бормотание, и Балу меланхолично запустил стянутым с пятки носком в направлении источника звука. Горшок спал как убитый, колебался между агрегатными состояниями и упорно склонялся больше к бренному телу, чем к сознательной человеческой единице. Ноги отвратительно ныли, ныли руки, ныла спина и даже жопа, поэтому бренное тело не вызывало у Андрея никакого сочувствия, так как находилось в явно более выгодном и приятном положении и в целом пока что не жаловалось. Они с Шурой самоотверженно, в четыре руки, тащили Миху — в доску ужравшегося, в дрова пьяного, не одупляющего ни-че-гошеньки из происходящего — битых полчаса до самой Миллионной. Устали как черти, а теперь сидели и потягивали пиво, привалившись друг к другу плечами, пока сам Миха блаженствовал в забытие. Андрей считал, что Михе слишком повезло с таким лучшим другом, как Шурик. Шурик же считал, что в такой ситуации крайне необходимо припечатать в лоб ответным: «а ты тогда кто?», и вызвать у Андрея некоторое количество душевных метаний. А я… сказал на это Князь, ну, вроде как тоже лучший. Балу возвел очи горе с таким уставшим видом, будто был повидавшим виды древним стариком, который ждал от жизни исключительно ее конца. Миха безрадостно засопел в ответ каким-то своим снам, и Андрею захотелось почесать его по растрепанной макушке, чтобы Миха страдал поменьше, потому что от таких почесов тот неизменно балдел, — но под осуждающим Шуриковым взглядом дислоцироваться в сторону Горшка не решился, пригвожденный к месту. — Хочешь сказать, это одно и то же? — полюбопытствовал Шурик. — М? — Вы с Гаврилой и мы с Гаврилой. — Не, не, вообще, — над этим вопросом Андрей уже не размышлял. Оно подразумевалось как-то само собой и рассуждений не требовало: что дружба Шурика лежала совсем в другой плоскости от их с Михой собственной. А это как, внезапно про себя озадачился Князь, уловив некоторый диссонанс в собственном утверждении, — как, что называется — одинаково, но является, что вообще не одно и то же? — А это как? — тут же доебался Балу. — Ну вот, — Андрей задумался только на секунду, прежде чем вывести для себя объясняющий все ответ, — есть друзья, самые настоящие. Вот они всегда с тобой пойдут, и в воду, — он начал загибать пальцы, — и в огонь, и во всякий блядюшник. И ты можешь на них положиться прям вообще в любой хуйне. — Это я, — подсказал Шурик. — Это ты, — согласился Андрей. — Так и? — А мы с Михой — это все то же самое. Только знаешь, то — да не то. Вы ж с ним сами, это, решили, что вот, типа, он, а вот я, и мы теперь кореша. А я ничего не решал, я увидел его, и сразу понял, что мы теперь — _будем_. Вот понимаешь, Шур, мне кажется, бывает такое, что людям на роду написано встретиться, и это все равно произойдет, как бы вы ни бегали. Вот просто случится и все, ну, так должно быть, и ты хоть как говнись, жизнь не переспоришь. И мы вот это с ним и есть, Миха — он мне мирозданием дан был, мы кармически предназначенные друг другу люди. Короче, я не мог его не найти. А ты мог. Понимаешь теперь? Балу посмотрел на него, удивленно подняв брови. — Понимаю. Пожал плечами, и отчего-то тяжело вздохнул — как будто бы и правда про Андрея что-то такое понял, что даже самому Андрею было неведомо.

1.

Анфиса, в сущности, была всего лишь глубоко несчастной женщиной. — Нам с Андрюхой, это самое, ну, перетереть, короче, надо. Она была веселой, яркой, доброй, в конце концов; любила пластинки, танцы, подкармливать бездомных кошек — и, конечно, Горшка. В трагедии их семейной жизни Анфиса вовсе не была корнем всех зол, постольку поскольку им являлся героин; так вот они и жили, дружили — товарищ Юрьич, камрад Герыч, и где-то там еще. Андрюшка-дурачок. Фиса страдала, Фиса тоже была жертвой, и Фисе тоже была нужна помощь; она не сделала ничего плохого, но Князь отчего-то все равно мог говорить о ней только сквозь зубы, и улыбаться про нее совершенно не получалось. — Ну, идите. Андрей почти физически почувствовал ее тяжелый взгляд, полный какой-то непонятной тоски и рассеянной злости, которым она их проводила, когда Миха настойчиво потянул его в сторону выхода. В подъезде прислонились к стенке. Сползли вниз, примостившись на ступенях. Горшок закурил. — Андрюх, я это, хотел, чтобы без нее, наедине поговорить, понимаешь, да. Ты ж хотел что-то сказать. При ней не надо, лан? Так говори. Миха дрожащей рукой стряхнул пепел с сигареты. У Андрея отчего-то защемило сердце; в подобных реакциях относительно Михи они с Фисой были похожи и даже достигали какой-то формы взаимопонимания и уважения. — Ну, Мих, — от незнания, что еще ответить, неопределенно позвал он. Перехватил Мишины пальцы, затянулся с его ладони. — Чего ж ты от меня думаешь услышать? — Что это уже ни в какие рамки, — предложил он Андрею. — Совсем ни в какие, — кивнул Андрей. — Что так больше продолжаться не может. Князь снова отозвался эхом: — Не может. — И что пора уже менять что-то. — Ну вот, — Андрей хлопнул его рукой по колену, — хера ли мне распыляться, если ты и сам все знаешь. Миша кинул на него взгляд исподлобья, почти несчастный — и Андрей настолько же почти ему поверил. — А у меня нормально все, — огрызнулся он внезапно. — Понял, да? Без тебя разберемся! — Это ты щас так сам с собой поговорил и сам с собой посрался, — догадался Андрей и вздохнул. — Молодец. Почему-то в этой усмешке не было иронии или сарказма; только обреченная печаль и усталость. Горшок молчал. — Пойду я, Мих. На меня не надумывай, я проведать тебя хотел. Вот. Проведал. Миха резво цепанул его за запястье и жалобно шмыгнул носом — непривычно в последнее время трезвый, чистый, ясный. Позвал так: — Княже, — и Андрей, сам на себя бесясь, остановился. Всегда он покупался на «Княже» — и Миха это знал. — Чего тебе, — он тряхнул рукой, сбрасывая Михину ладонь, но тот держал крепко, не отпустил, несмотря на Андреево раздражение. — Да знаю я, что пиздец совсем уже. Мы, ну, менять что-то надо, мы с Фиской переставать думали, эта, — эта. Переставать. Горшок с умилительным упорством избегал формулировок, прямо отсылающих к наркотикам или к торчам: они думали переставать, а не уходить в завязку, и не хмурый, а эта. — Ты в помойке живешь, Миш, — он все же мягко, но настойчиво отвел его руку от своей. — Вы с Анфиской загниваете там, только и делаете, что целый день ставитесь и спите. Миха крупно вздрогнул. Ненавидел, когда его тыкали носом — как будто, если обходить стороной неудобные темы и обтекаемо говорить: «Мишенька, ну что же это за образ жизни», то проблема и не будет проблемой. — Я че, по-твоему, нарк? — окрысился он. — Я че, ты считаешь, тут хуйней маюсь, один ты такой весь из себя?! — и тут же подавился собственной яростью и зачастил: — Андрюш, я это, ты меня не слушай. Я ж не со зла, я так. Психую. Я брошу, сам понимаю, что ебано это, я не буду больше, веришь? — Верю. Андрей не верил.       Конечно, полностью прибрать захламленную квартиру было почти невозможно. Но Миха суетился где-то под рукой и помогал разгребать завалы, с удивлением хлопая глазами — будто впервые увидев, в каком свинарнике он жил — и Князь решительно перетаскивал за дверь мусорные пакеты: почему-то, симулирование бурной деятельности вселяло глупую надежду, что они правда что-то меняют, вот прямо здесь и прямо сейчас. Он подбирал грязные одноразовые вилки с пола, комкал сомнительные флаеры с рекламой, давил брезгливость, раскидывая по полиэтиленовым мешкам использованные шприцы; Миха периодически косился в его сторону, явно думая, что делает это незаметно — а Фиса наблюдала за ними с высоты разложенного дивана, царственно склонив голову. Андрея ее внимание напрягало. Когда Мишка ухватил пару мешков, забитых доверху, и потихоньку побрел со своей ношей в сторону уличных баков, она грациозно спрыгнула на пол и остановилась напротив, молча уставившись Андрею в лицо. Зрачки у Анфиски были мелкие-мелкие, две точечки. Когда только успела? И где, самое главное, — подумал Андрей, внутренне холодея, — ее ебаная заначка? Он попытался сделать вид, что не обращает на нее никакого внимания и пройти мимо, но Фиса снова преградила ему путь и вцепилась в руку, останавливая. — Князь, — позвала она. — Чего? Хватка женских пальчиков на плече оказалась неожиданно сильной; Анфиска держала крепко — точно так же, как Миха, и взглядом впивалась абсолютно как он. — Уйди отсюда. Прошу тебя. Андрей молчал, глядя куда-то мимо. Что творилось в Анфискиной голове, было страшно даже представлять. — Почему? — спросил он наконец, неестественно хладнокровно. — Мишеньке так будет лучше. — Это он тебе сказал? Она поморщилась. — Он был такой спокойный, а как ты пришел — места себе не находит. Ты его тревожишь только, лезешь не в свое дело. — Мое дело побольше твоего будет. Анфиска звонко рассмеялась, и в ее голосе послышались истерические переливы. — Я его жена, Князь, а _ты_ вообще кто такой? Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Знаешь, где твое место? Место Андрея было, дай бог, четвертым: после наркотиков, музыки и самой Анфисы, но признавать он этого никак не собирался. — Я, Фиска, круче, чем любая жена, ты это усеки. Жена — она приходит и уходит, она, может, есть, а может и не быть, а наша с Михой связь нам послана судьбой, и плюйся сколько хочешь. Мы и девчонок друг другу выбирали. И если бы я сказал, чтобы он от тебя ноги делал — так ты бы его и видела. Это, конечно, было неправдой. На деле Андрей был совершенно уверен, что мирным путем Фиску с Михой растащить не получилось бы: слишком уж сильно они друг в друга вплавились, и Князь подозревал, что увести Горшка по-хорошему ну никак не выйдет — только насильно, отдирая от жены с мясом, в предагоническом состоянии. Но она-то этого не знала. Поверила: поджала губы, сложила руки на груди, не нашла, что возразить. Из подъезда послышался глухой топот «гадов», и Миха влетел обратно в квартиру, бормоча что-то под нос; подгреб ближе, обнял обоих за плечи, смешливо покривился. — Ну чо вы тут, чего перетираете? Я знаешь что, Андрюх, подумал… Князь отвел взгляд в сторону и принципиально промолчал.       Анфиса, в сущности, была всего лишь глубоко несчастной женщиной. Но отчего-то это никак не помогало Андрею хоть немного ей сопереживать.

2.

— Шел бы ты отсюда, ясно?! Андрей не обиделся. — Ну, Мих, — он миролюбиво выставил руки вперед в успокаивающем жесте. — Я вот тебе, апельсинки принес. — Какие в пизду апельсинки? Дельного ответа на этот вопрос у Андрея не было, а апельсинки больше символизировали жест доброй воли, чем самих себя. Миха кутался в плед, дышал как-то тяжело и в целом вызывал неопределенные тоскливые позывы подбежать, оттрясти за плечи, растормошить. Худощавый, осунувшийся, бледный, — казалось, что Горшок вернулся откуда-то, где его пытали, а не лечили, и Андрей как будто впервые где-то просрал инструкцию по обращению с ним и гордым выводком его тараканов впридачу. Оттого терялся. Он бы сгреб Миху в охапку и обнял покрепче, если по-хорошему, но не был уверен, что ему теперь можно, а что — нельзя, потому что Миха, как только увидел его на выходе из наркологички, первым делом бросил злое: — Только не надо меня, блядь, жалеть, — и вообще терпеть не мог, когда разводили сопли. Но Андрей и не жалел. У Андрея вообще было такое кредо: сделал — не стыдись, решил — не жалей, а проебался — так отвечай с поднятой головой, а не причитай и не прячься от последствий. Миха не был ни проблемой, ни последствием — Миха был его человеком: родным, потерянным и сложным, и Андрей не хотел его исправлять или чинить, только помочь и быть рядом. И чтобы Миха трескал апельсинки, и снова улыбался. Пока что Миха только хмурился. Потаращился куда-то сквозь него, насупившись, будто подслушивая его мысли и обдумывая, стоит ли этот внутренний монолог его доверия. В конце концов мрачно подвинулся, освобождая место рядом с собой, дернул плечом. — Хуй с тобой. Андрей тут же влез на милостиво предоставленный краешек кровати, примостился под боком. Миша, ссутулившись, гипнотизировал собственные колени; неровно отросшие волосы закрывали его лицо, подрагивающие руки бросались в глаза множественными следами от уколов, и поди разбери: свежие-то понятно, что были от капельниц, а вот те, что подзажили — тоже из больницы, или уже из какой подворотни? — Муся со мной, блин, намучалась, — он пожевал бесцветные губы и, наконец, заговорил: — Стыдно. Ну вот оно что. Систематически гулять до улицы Бессознательной, не доезжая пару остановок до терминальной станции «тот свет» — нормально, но вот то, что мама нам после больнички ужины готовит — под этим мы проводим черту. Эх, Миха, Миха. Дурная твоя голова. — И тебе… как будто своих проблем не хватает, — Горшок будто сгорбился вдвое сильнее. — Апельсинки еще эти. Ну да. Андрей пихнул его плечом, и Миха хмыкнул: оба прекрасно понимали, что он сморозил дурость, и Князь и близко не собирался опускаться до того, чтобы это разъяснять. — Андрюх, оно там как-то… понимаешь… — Совсем ебано? — предположил Андрей. — Не то слово. — Понимаю, значит, Мих. Что ж не понимать. — Да они там все… нелюди, блять. Им вообще похуй, понимаешь, да. Тебе надо чего — а им похуй. Ты подыхать будешь — им похуй. Дак они еще и накинут. А ты подыхаешь. Я… — Миша запнулся, тряхнул головой, отгоняя воспоминания. — Я так домой хотел. Андрей приглашающе раскрыл ладонь и ненавязчиво двинул ей в Михину сторону. При желании Миха мог без труда проигнорировать этот жест, и Князева рука осталась бы вполне естественно лежать дальше сама по себе — но Миха согласно накрыл ее своей лапищей и сжал, и Андрей, конечно, сжал в ответ. Осторожно потянул на себя, не давя, предлагая; Мишка не сопротивлялся, и почти охотно тыкнулся лбом Андрею в плечо. Андрей бережно опустил другую ладонь ему на спину, да там и оставил, невесомо поглаживая. Пообещал: — Ты дома, Мих. И Миха даже кивнул ему в ответ. — Да просто… как-то все я не знаю. Сил нет нихуя, ноги не держат. Нихуя сам не справляюсь, Андрюх. Вон, поссать встать пойти не могу. Боюсь я. — Ну, значит не сам. Значит со мной. Вместе справляться будем. — Ссать-то? — Миха фыркнул. — Да хоть бы и ссать, — Андрей пожал плечами. — Чего я там не видел, в конце-то концов.       Как ни странно, Мишка не сбегал. Из объятий не выпутывался, гладящие по плечам руки не отпихивал, и вообще, несмотря на общее истощение, наконец, выглядел умиротворенно. — Хочешь чего? — предложил Андрей. Тот покачал головой. — Хотя бы чаю? Сладкого? Миха сморщил нос, но неуверенно согласился: — Ну, давай, — приподнялся совсем чуть-чуть, чтобы позволить Андрею встать, и обессиленно опустился назад. Когда Андрей вернулся с чашкой в руках, Миха уже отвернулся к стенке; сквозь тонкую футболку просвечивали острые лопатки — кожа да кости — и Андрей ощутил одновременно сожаление и какую-то жуткую глухую тоску. — Не будешь? Миха угукнул что-то отрицательное. — Ну и кому я заваривал? — Да ну, — слабо отозвался он, — блевать тянет от одной мысли, чтобы жрать. — Дык это ж не жрать, — Андрей осторожно улегся рядом, перекинул руку через Михину талию, готовый в любой момент отстраниться, если Миха возмутится вторжению в личное пространство (мысль была какой-то горькой, раньше личного пространства у них не существовало как концепции в принципе), но Миха только несчастно вздохнул и даже, вроде бы, еле ощутимо придвинулся ближе. Может, показалось. — Пока терпимо еще, — пожаловался Горшок. — Скоро совсем припрет. Орать буду. — Ори, — преувеличенно бодро согласился Андрей. — И не такое проходили. Миха умолк. Его потряхивало — то ли от нервов, то ли от отпускающих наконец лекарств, и все, что Андрей мог — это его держать. Это одновременно и удручало, и успокаивало: с одной стороны, конечно, изнутри поедало тупое бессилие, но с другой — ситуация давала понимание, что он дает Михе максимум, который возможен, и Миха тоже это знает. Прошло минут двадцать, Миха никаких желаний не волеизъявлял и вставать очень явно не собирался, так что Князь, которому впервые за месяц было чуть поболе спокойно хотя бы просто потому, что не приходилось волноваться, как там Мишка, что там, живой ли — вот он, под боком — задремал, внезапно почувствовав, что сам до чертиков вымотался. Горшок, казалось, тоже прикорнул, хотя лежал в неестественно кривой позе, и сильно ощущалось, как напряжены его плечи, и Андрей думал было с чистой совестью позволить им обоим провалиться в коллективный болезненный сон, как Миха вдруг попросил, хрипло, тяжело: — Расскажи ченибудь, а? — Чего рассказать? — Андрюх. Да что угодно, ну. Ну Андрей и рассказал. Про то, как Шурики ругались из-за аранжировки. Про то, как репали без Горшка — без тебя, мол, Мих, вообще херня. Про то, как рисовал сидел — однажды, Мишаня, я сделаю книжку. С картинками. Про то, как Реник официантке в ресторане лекцию прочитал. Как Балу ебанул ублюдскую челку. Сюжет для новой песни рассказал (да не было никакого сюжета, Князь его на ходу придумал). И вот так говорил, говорил и говорил, пока в горле не пересохло — только бы не останавливаться — и Миха почему-то дрожал все сильнее и сильнее. Когда вдруг с Михиной стороны послышался совершенно отчетливый стон, Андрей перепугался. Оборвал себя на полуслове, подорвался сесть, заглянуть Михе в лицо, но Миха схватился за его предплечье, прижал его руку к себе и замотал головой, — и тут до Андрея наконец доперло, что тот плачет. — Миш, Миш, ну ты чего, — растерянно заговорил он. — Что… — не договорил, вздохнул: вопрос «что случилось» был совершенно идиотским и неуместным, и смысла задавать его положительно не было. Лучше бы орал, в самом деле. Можно было бы Миху зажать покрепче, насильно заземлить, успокоить, в общем и целом. Но вместо этого Андрей подхватил его под локоть, повернул к себе — Миша упирался, но не сильно — свободной рукой стал перебирать спутанные волосы, да так и гладил, пока плечо не затекло. Это было страшно, но Михе надо было дать прорыдаться, так что Андрей нес какую-то чушь, пока Миха цеплялся за него, как потерпевший, Андрей обнимал, не переставая, клюнул в макушку, промахнулся, попал куда-то в затылок. Не отпускал. И Миша наконец-то не отпускал его тоже — снова. Как раньше.       Наутро Миша отчего-то дулся и зыркал на Андрея так, как будто Андрей был кругом виноват — оставалось только придумать, в чем именно. Агрессивно стучал ложечкой о стенку чашки, пока размешивал сахар в чае, который теперь все-таки пил; упорно отводил взгляд и молчал как партизан. Потом все-таки сознался, пробурчал: — Да ну че это, е-мое. Разнылся, как баба, тебя еще приплел. Узнает кто — в глаза смотреть не смогу. Пиздец. Ты, это, не сердись, а? Не знаю, что на меня нашло. Позорище, блять… Андрей смерил его строгим взглядом. — Ты, Миша, херню не неси, и не обесценивай произошедший между нами катарсис. У нас с тобой случилось — единение душ, твоя боль — моя боль, и я сам хотел ее с тобой прожить. Какое тебе позорище? Когда люди делят друг с другом такой опыт — это чудо, оно творится на уровнях иных материй, и обычными мерками ты его измерять не можешь ну никак. Горшок покосился на него странно, хмыкнул с пренебрежением: — Ты че, Андрюх, поддал уже с утра пораньше? — но Князь все равно заметил, как он расслабился и тихонько выдохнул.

3.

Дорога от Москвы до Питера занимала одиннадцать часов — но посреди тура одиннадцать часов либо ощущались как вечность, либо не ощущались вообще. У Андрея была литрашка водки, у Михи было две литрашки водки, из закуски имелся только непонятно откуда взявшийся желтый полосатик, а Ренегат бубнил где-то в далеких далях вагона и ебал мозги Поручику. Поэтому из соображений безопасности — так как их мозги, определенно, были следующими на очереди — они закрылись в купе, расстелили на столике газетку и принялись коротать время. Чтобы поминать Кропоткина, алкоголь Михе был не нужен, так что начал он еще на трезвую. После пары стопок, соответственно, ушам Андрея начала открываться трагедия жизни и смерти Нестора Махно. Спустя еще несколько, Андрей почувствовал себя способным полноценно вступить в дискуссию и развернуть полемику. Разобравшись с первой бутылкой, слова «дискуссия» и «полемика» он решительно позабыл — а впереди было еще целых две. Когда водка подошла к концу, Андрей, хоть и был закален в вопросах распития, уже с трудом осознавал, кто он и где он; Миха же, судя по всему, в свою очередь полностью расщепился как личность и собираться обратно не очень намеревался. — Беда, — невпопад заметил Князь. Миха радостно заржал. Андрею тоже стало смешно. Стадии опьянения, постепенно посменяв друг друга, закончились, и настало то состояние, когда философствовать было уже попросту скучно — а потому оставалось только снова обсуждать бытовуху. Горшок бешено жестикулировал, разгоняя идею для альбома (который, как полагалось, они вряд ли когда-нибудь выпустят), а Андрей отчего-то залипал взглядом на мочке его уха и слабо улавливал суть рассказа. Ребята, кажется, спали; по крайней мере, из соседних купе не доносилось ни звука, только слышны были за дверью периодически приближающиеся и удаляющиеся шаги проводницы. — …Андрюх, ты че, не слушаешь? — Слушаю, — охотно отозвался Андрей, хотя полностью потерял нить повествования еще полчаса назад. — Ты, значит, говорил, что колдун… — Да не колдун, а маг!.. — возмутился Миха, и принялся оживленно разъяснять, в чем состояло принципиальное различие. Тут Андрей допустил стратегическую ошибку. — Ну какая разница?.. — спросил он — и сразу же напел «Куклу», что для Горшка вообще равнялось унизительному оскорблению чести и оскорбительному унижению достоинства. Миха демонстративно отвернулся. Он был ровно настолько пьян, чтобы в ответ на любое неугодное слово быть способным обидеться — или, хуже того, расстроиться, а не рвать и метать, как делал это по обыкновению: вертолеты только находились на пути к аэродрому и еще не успели как следует прибыть. С Горшковскими закидонами Князь мириться умел и успешно с оными ладил, но периодически тупил, когда дело доходило до грустей и печалей: в общем, ситуация, куда ни глянь, выходила патовой, потому что расстраивать и обижать Горшка он никак не хотел. — Ну Мих, — он подполз ближе, устраиваясь подбородком на Михином плече. — Ну маг, ну да, и че там дальше-то было? Миха тряхнул волосами, задрал голову, намереваясь что-то сказать, но вместо этого отлетел на пару секунд и залип в потолок, положительно позабыв, о чем шла речь. Объявил: — Я наверх, — и, проявив нечеловеческую силу воли, стал было порываться встать на ноги и в самом деле влезть на верхнюю полку. — Ну какой наверх, расшибешься же, — Андрей обхватил его за бока, потянул обратно и, как мог искренне, попросил: — А потом-то, Миш? Ну расскажи? — Тебе ж неинтересно, — обвинительно заметил Миха. Андрей не растерялся. — Это мне неинтересно?! — Вот сам тогда и расскажи, — Миха радостно отрезал и уставился ему в рожу, довольный тем, как вывернул ситуацию. Друг еще, называется. — И расскажу, расскажу, — Андрей вскочил на ноги, относительно ровно. И как погнал. Неинтересно ему, блядь. Кто еще кого перепиздит. Миша слушал его с открытым ртом и разве что не забывал время от времени моргать, а Андрея несло и несло, и вот уже поезд преобразился, и был это уже не спальный вагон, а зачарованная карета, и неслась она не по Новгородской области, а в волшебном лесу. Завихрениям сюжета позавидовал бы любой сказочник, кроме самого Андрея; на глазах у Михи разворачивались споры, пиры и сражения, и Князь в них был един во всех лицах, изображая попеременно каждого героя и весь реквизит сразу. И вот уже история безымянного королевства обросла такими деталями и столькими подробностями, что впору было ее включать в хрестоматию — или так казалось по пьяни — когда Андрей наконец выдохся. — …И упырь его… убил, — закончил он так, для достоверности кивнул и на всякий случай наглядно показал, каким именно движением магу перерезали горло и что конкретно вонзили в грудь. — Как… убил? — Миха расстроенно вытаращился на Князеву пантомиму. — Как убил-то, е-мое?! Андрей схватился за сердце, изображая смертельное ранение, и показательно рухнул на полку рядом с Горшком. — А вот так. Трагично закрыл глаза, придал лицу скорбное выражение и позволил левой руке безвольно упасть с хладного тела. Миха пихнул его плечом. — Ну харош, — в его голосе послышалась улыбка. Андрей не отреагировал — то ли из лености, то ли от желания Миху переактерствовать-переупрямить. — Э, Андрюх, ты чего? Горшок потряс его за плечи, и Андрей открыл глаза, тут же встречаясь с ним взглядом. Миша был близко-близко; поезд, кажется, сделал остановку (по крайней мере, ничего не стучало) и вместе с ним как будто замер целый мир вокруг, и остались только они, с Мишкой, вдвоем — хотя эта глупая мысль была явно продиктована исключительно водкой. — Тьфу ты, блин. Напугал. Я ж повелся на секунду, да? — Пизда, — на автомате брякнул Андрей. Миша хмыкнул, прижался лбом к его лбу, и взглянул почему-то так тепло, и вокруг его глаз так собрались веселые морщинки, что Андрею внезапно стало неудобно. А Миша тем временем попросил: — Давай все закончится хорошо? — У мага? — зачем-то уточнил Князь. — М-м, — угукнул Горшок. — Да. У него. — Давай. Про то, что плел пять минут назад, он уже и не помнил. А потом Миха взял, наклонился как-то так особенно правильно, и почему-то от души его засосал. Андрея никогда нельзя было взять на слабо — потому что ему никогда и не было слабо. Ну и, в общем, как-то так получилось, что он засосал его в ответ. Точнее, водка внутри него, но ответственность почему-то все равно приходилось брать на себя. Суть в том, что по какой-то причине от того, что он засосал Миху, катастрофы не произошло; Андрей шумно выдохнул, запустил руку куда-то ему под растянутую футболку, и Миха довольно охнул. Поездная койка была слишком узкой даже для одного, так что вдвоем они помещались только каким-то чудом. В голову было попытались пробиться какие-то зачатки рефлексии, по типу — а зачем и почему это происходит? а что будет дальше, когда это все закончится? а как так, блядь, вообще вышло? — но в голове у Андрея все так беспощадно плыло, что он мысленно махнул рукой на эти вопросы и решил, что отвечать и разбираться будут трезвые они. Сейчас казалось, что обычные Князь и Горшок — другие люди и даже от слова совсем не они с Михой, целующиеся в крохотном купе, потому что они от тех уже ушли, оторвались куда-то на другой уровень. Эк ему про мага-то понравилось, подумалось Андрею глупое, и он со смехом отлепился от Михи, чтобы проржаться с этой мысли. Но Михе вот чего-то совсем не было смешно: раскрасневшийся, тяжело вздыхающий, он осоловело посмотрел на Князев приступ веселья и непонимающе нахмурился. — Иди сюда, — растрогавшись, прохрипел Андрей и притянул его обратно. Миха беспорядочно шарил руками Андрею по телу, будто не знал, за что ухватиться, а Андрей почему-то чувствовал, что наконец дорвался — хотя за собой не припоминал раньше никаких желаний Миху завалить и… короче, просто завалить; так что новости были со всех сторон интересные. Он вдумчиво целовал его по линии челюсти, фиксируя про себя новые ощущения — щетина под губами, отнюдь не женское тело в руках; запоминал, а Мишка еле дышал вообще, глядел расфокусированно, совершенно ошалевше, и только дернулся от неожиданности, когда Андрей чмокнул его где-то за ухом и укусил за шею. Поздновато как-то спохватился. Если сейчас скажет, что я все не так понял, угрожающе подумал про себя Князь, то… Никаких реальных санкций к Мишке он бы, конечно, применить не смог, но после такого кто-то все же должен был свалить на верхнюю койку. Но потом Миша взял его за запястье и положил его ладонь себе на внутреннюю сторону бедра, и Андрей понял, что причина заминки была от слова вообще в другом. — Ну даешь, — восхитился он и тут же двинулся выше. Миша захлебнулся собственным вдохом и несдержанно толкнулся Андрею в руку, — и тут же вылупился ему в лицо, как будто только что осознал, что они тут отнюдь не книжки читают. Андрей задумчиво почесал щеку: так далеко он точно не загадывал, и теперь не совсем представлял, что делать дальше, и как не накосячить. Не то чтобы он вообще загадывал куда-то в эту сторону, но если где-то на поцелуях теория еще была более-менее ясна, то вот за хуи ему как-то никого трогать до сих пор не доводилось. Но Миша ярко отзывался на любое самое незамысловатое его движение, сам притирался и заполошно бормотал что-то, уткнувшись ему в шею, так что от Князя, кажется, и не требовалось особых акробатических этюдов, и это существенно упрощало задачу. Концентрироваться становилось все сложнее, как от водки, так и от растекающегося по телу возбуждения, но Андрей героически оставался в сознании и даже умудрялся ровно двигать рукой. А затем Миха все-таки вдохнул, как перед прыжком, и схватился за его стояк, и вот тут все как-то размылось, завертелось, и после этого Андрей уже вообще ничего не помнил.       Секс, думал он, таща по Московскому вокзалу тяжеленную сумку, если и произошел, то был больше метафизический, чем низменно-плотский, а, соответственно, это было нестрашно. Межреальностный экстаз не мог поменять и не менял ничего между двумя друганами, так что Андрей больше восхищался, чем пугался того, что разделил с Горшком эдакую практику. В конце концов, это был Мишка, его самый родной человек, и был он и так ближе некуда во всех возможных планах, — поэтому Андрея не смущало ни капли, что между ними не существовало никаких приличий или рамок. Сам Миха молчал и вел себя в целом как обычно, разве что был чуть более дерганый и напряженный, но это могло случиться уж совсем по любой причине. — Группа «Король и Шут» вернулась в родной город, чтобы дать еще один концерт, сегодня с нами говорит Андрей Князев. Андрей, расскажите, как дорога до Санкт-Петербурга? Чем занимались? Доехали без происшествий? — возле гастрольного автобуса их выловила небольшая стайка репортеров, и теперь самая бойкая девчушка-журналистка из толпы засыпала его вопросами, приветливо улыбаясь. — Чего остальные делали, я не знаю, — он пожал плечами и улыбнулся. — А мы с Горшком ехали вместе, надрались, как черти, и знаете, у меня появилось ощущение, что все исчезло, были только я и он. В глазах стоящего поодаль Михи промелькнул такой первобытный ужас, как будто он по меньшей мере видел, как рождались и умирали цивилизации. — Я и он… и жесткий глобальный контакт, — закончил Андрей. — Между нами двумя. — А что это значит, вы можете объяснить? — вежливо спросила журналистка и подкрутила что-то у микрофона. — А то как-то не очень понятно. Князь важно ответил: — Не могу. Такое можно только пережить, а не рассказать. Больше об этом никогда не вспоминали.

4.

      Агата была бледной, как смерть, ненакрашенной и впопыхах расчесанной, под глазами у нее залегали темные круги, но она все равно посчитала совершенно необходимым сказать: — На тебя смотреть страшно, — и тут же, конечно, обняла покрепче. «На тебя тоже» Андрей бы при всем желании ответить не смог, потому что Агата всегда была самая красивая, так что просто промолчал. Слова не шли, слова не имели никакого смысла — да и что говорить-то было вообще? — вот и не говорили. Увидеть Агатку плачущей было чем-то сродни восьмому чуду света, поэтому когда она вломилась без стука к нему в ванную и смогла выдавить сквозь слезы только короткое «Миха», Андрей тут же понял, что случилось что-то очень плохое. Хуже, чем обычно. Врачи сразу сказали: шансов почти нет, и Андрей к собственному ужасу понял, что и не ожидал услышать ничего другого. Хоть на «Окнах» Мишка и не выглядел умирающим, но представить его, в очередной раз выкарабкавшегося, отчего-то не получалось. Хоронить Миху заживо, он, конечно, не собирался, но, проведя под дверями интенсивки больше суток, поймал себя на том, что злится, размышляя, как бездарно они просрали последние полтора года, и как много он не успел сказать. А потом вдруг пришел Леха, вбросил что-то про кардиостимуляторы и про то, что следующий раз точно будет последним, и до Андрея начал доходить смысл его слов только спустя несколько долгих минут неверия. Вот Князь и дежурил. Наверное, теперь они с Михой могли наконец посоревноваться в том, кто выглядит более жутко, потому что последние три дня Андрей не пил, не ел, не спал, не брился и в целом подозревал, что похож на душевнобольного — но почему-то казалось, что если он позволит себе съездить домой, отдохнуть и привести себя в порядок, то крошечная надежда все-таки исчезнет насовсем, и чудо передумает происходить, и вообще мир перевернется. Агатка стойко терпела его завороты мозгов, притаскивала еду и даже заставила несколько раз что-то в себя запихать, и Андрей и близко не представлял, как благодарить ее, когда все хоть немного устаканится. Впрочем, Агатка и не требовала. — Ну как он? — спросила она, наконец нарушив тишину, и посмотрела на него с такой тоской, что Андрею почему-то стало стыдно. А Миха… а как Миха — а Миха тонул в больничной койке, весь какой-то посеревший, полупрозрачный, будто уже неживой, и Андрей держал его за руку, как если бы это могло чем-то помочь. И почти не плакал. Что делать дальше, было положительно непонятно; Ольга почему-то светилась какой-то несвойственной ей решимостью, Татьяна Ивановна постоянно повторяла сраное «отмолили» в разных вариациях, а Лешка какого-то хуя спелся с рвущимся на родину Балу и обсуждал планы то ли европейского, то ли американского лечения — и все они вместе взятые Андрея неимоверно бесили. Все ближайшие концерты, естественно, поотменяли; Андрей, как немного оклемался, сразу черкнул в ВКонтакте короткий пост, прицепил фотку какую-то, со съемок «Мести Гарри», где он у Михи на плече башкой лежал, и подписал типа: ребятки, все понимаю, переносы дат — неприятно и неудобно, но близкие люди мне дороже всего. надеюсь на понимание, а если кто понимать не хочет или не собирается, то пусть знает, что и мне такой слушатель даром не нужен. всем добра. И потом абсолютно не смог вспомнить, как вообще это печатал. Короче, так и ответил: — Да я хуй знает, что теперь. Как Миху убедить, что жизнь стоит того, чтобы ее дальше жить. Чтобы не бухать, не курить, жрать полезную еду и таскаться по врачам, и при этом не жалеть, что откачали-отмолили-отбили. Как теперь восстанавливать все, что успели похерить; Андрей точно знал, что ментально их связь, единение разумов, переплетение душ никуда не делись, — но вербально Горшок все еще нес херню на вью, материл его на чем свет стоит и даже видеть не хотел, а сам Андрей показательно молчал в ответ на его представления. Отпускать Миху в свободное плавание снова Князь точно не собирался, хотя раньше масштабов катастрофы не осознавал и не понимал, что Миха вовсе не воспринимает их временную разлуку как перерыв на отдохнуть друг от друга, как в творчестве, так и личностно. Все, наотдыхались. На десять лет вперед хватило бы. Проблема была в том, что если Миха не собирался признавать свои ошибки, то далеко они так уехать не могли, а Андрей в Михином раскаянии был ой как не уверен. Да и каким образом Горшку объяснять, что Князь из группы ушел, а не от него самого — тоже слабо представлял. И все-таки, несмотря на то, что их общее будущее вырисовывалось крайне туманно, главное что оно вообще было. Агата поняла его по-своему и почему-то сказала: — Пока он в таком состоянии, Алиска к вам приходить не будет, даже не проси. Ни к чему ей. Потихоньку. Помаленьку. Съездите куда-нибудь. Потом будем учиться жить дальше и искать баланс во всем этом дерьме, я тебя терять не хочу. Он удивленно вскинулся. — Агат, ты чего? — А ты чего, — она стянула с себя свитер, осталась в одной майке. Сидела, ссутулившись, и Андрей, кажется, впервые видел ее такой беззащитной. — Ты же за ним пойдешь. — Куда, — не понял Князь. — Что. — Андрей, — Агата тяжело вздохнула. — Мише надо будет лечиться. Обследоваться. Ездить по врачам. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты останешься со мной, пока он там на грани без тебя, и тогда я, может быть, еще поверю — но себе-то хоть не ври. Андрей честно встретил ее взгляд — и, конечно, ничего подобного не сказал. Потому что вдруг понял, что вопрос действительно даже не стоял. Агата восприняла его молчание верно, кивнула: — Ну вот, — и Князь тут же почувствовал острую необходимость оправдаться. — Ты неправильно… — Нет, милый, помолчи, послушай. Я выходила за тебя замуж, и я прекрасно знала, что никогда не буду для тебя первой. И мне было нормально, хотя для любой женщины это очень тяжело — понимать, что для своего любимого человека ты всегда будешь уступать друго… — Ты не можешь сравнивать. — Андрей. Думаю, что только я и могу. Агата была совершенно спокойной — и именно это и пугало больше всего: то, как она была абсолютно уверена в том, что говорила. — Что значит «уступать»? Ты понимаешь, что ты и Миха… вообще разное, да? Ты жена моя. А с ним… это слияние энергий, такое же бывает: мы были переплетены задолго до нашего знакомства, сошлись на раз-два — и сразу пожизненно. Я как будто знал его в прошлых перерождениях, что-то такое. Я думаю, что у каждого человека есть свои люди. Они могут быть раскиданы по миру, а могут быть рядом, и их присутствие может в корне все поменять. Миха — моя родная душа. Не заставляй меня выбирать между вами. Я не смогу. — Не буду, — пообещала Агатка. — Мы вернемся к этому разговору, когда ты будешь готов, ты не мучай ни себя, ни его больше, ладно? Просто знай, что я тебя отпускаю. И отпустила. Той ночью Мишка приснился. Андрей открыл глаза в «ТамТаме» и тут же страшно прихуел: эта земля обетованная ему не являлась ни под какой белочкой вот уже много лет. Миха стоял над ним, смотрел с любопытством сверху вниз; моложе лет на пятнадцать, счастливый, веселый — и тут же кинулся его обнимать, когда Андрей потянул к нему руку. Они сидели в каком-то заблеванном туалете на грязном полу, курили одну сигарету на двоих, и Андрей почему-то был уверен, что все по-настоящему, хотя знал, что это сон. И так тоскливо и тяжко сделалось от перспективы, что он с Мишкой теперь видеться только так, во снах будет, что Андрей обнял его за костлявые плечи и попросил: — Не уходи. А Мишка ответил: — Княже, мне тут так спокойно… Дай мне остаться. Да так, что захотелось взвыть.       Он проснулся на неудобном скрипучем больничном диванчике, не помня, как засыпал вообще, и чувствуя себя еще более измотанным, чем до этого. В целом, все было нормально: Агата не злилась, Алиска, еще ничего не понимающая, но знающая, что папе плохо, слала фотки каких-то поделок, а кардиомонитор в Михиной палате пищал образцово равномерно, — но Андрей почему-то все равно ощущал, что проебался перед всеми, перед кем только мог проебаться.

5.

Идея, что весьма характерно, была плохая. — Да не мельтеши ты, блять! — рявкнул Миха, грозно нахмурился и швырнул вилкой об стол. Андрей нервно поджал губы. — А сам-то че, — вяло огрызнулся и отхлебнул из Михиной кружки. Тут же поморщился — набадяжено там было конечно, гадость редкостная — хорошенько проплевался и устало прикрыл глаза рукой. Со спины привычно навалилось тяжелым, крепкие Мишины руки обняли за пояс. — Андрюш, — тихо пробормотал Миша, без всякого следа от прошлой мимолетной злости. — Не грузись ты так, все заебись вообще будет. Щекой улегся на Андреево плечо, боднул лбом в подбородок. Андрей мотнул головой в ответ, но не рассчитал и заехал Михе в глаз. Тот и бровью не повел. — Это ж ребята наши, да, — продолжил как ни в чем не бывало. — Че случится-то. — Не наши, а твои, — с легкой горечью поправил его Андрей. Своим он там считал, разве что, Яху, и то с натяжечкой. Думать об этом, конечно, бывало грустно, но не так чтобы очень: по ночам Князь не лежал и не страдал по просранной дружбе — спасибо, и других забот хватало — но в масштабах жизни оно ощущалось как-то немножко обидно, что былые мушкетерские отношения в группе куда-то делись да проебались. Момента, когда именно это делось-проебалось произошло, Андрей бы назвать не смог — просто точно знал, что, уходя из «Короля и Шута», уже был для всех чужим. — Ну, мои, — со знанием дела кивнул Миха. — Все равно. Сам же знаешь, порешать все это надо. Нехорошо оно как-то, гасить их так, а? Андрей бы много чего мог сказать по поводу того, что такое «нехорошо», но нечеловеческим усилием воли заставил себя промолчать. Миха тоже нервничал, пусть этого и не показывал — и, в конце концов, был абсолютно прав, хоть Князь и не хотел этого признавать. Фарса с имитацией ужина для цивилов он не одобрял, но Миха, как ни странно, хотел сделать все как полагается, так что даже выудил где-то чайный сервиз и напялил счастливую майку с «Мисфитс». Его право. Когда в дверь зазвонило, Андрей только успел подумать — будь что будет, а Миха уже унесся открывать. За столом сидели напряженно. Никто не додумался принести пива (или, тем более чего покрепче) — и то хорошо. Но пытаться игнорировать полуторогодовую конфронтацию было как-то странно, а вести светские беседы — и вовсе не по-панковски, поэтому Миха заметно печалился, а Андрей считал минуты до того, как все это закончится. В головы к остальным он залезть не мог и отвечать за их впечатления тоже не стремился, но все же был готов ручаться, что удовольствия данный файв-о-клок не доставлял никому. Первым сдался Ренегат. В принципе, на это можно было взглянуть с обратной стороны и объявить, что Ренегат раньше других набрался смелости и решился перейти к делу, но Андрей Реника недолюбливал, а потому во имя собственного душевного равновесия предпочитал думать, что тот попросту был лохом позорным. Но справедливости ради да, — ситуация была двоякая. Ренегат сказал: — Ну что ж, товарищи. Считаю нужным сразу обозначить круг вопросов, которые необходимо поднять на обсуждение… и также хочу подчеркнуть, что выбираю, при возможности, мирные способы урегулирования претензий. Вспомнился ублюдский анекдот про дуэль. Пизда тебе, уебок, мрачно подумал Андрей, я выбираю пистолет. — Ты давай говори по-человечьи, — Михе тоже не понравилось. — Какие урегулирования, какой круг вопросов, Сань, как на переговорах сидим, первый день чтоль знакомы? Саня деловито поправил очки и вздохнул, и Андрей даже почувствовал некоторую солидарность, потому что на лице Реника было написано такое же вселенское страдание, которое ощущал он сам. Поручик пялил в потолок и, видимо, взывал к высшим силам; Яша с интересом изучал собственные ногти, и только Миха действительно горел энтузиазмом обсудить происходящее. — Миша, — торжественно начал Ренегат. — Я хочу сказать, что сохранявшийся все это время в наших делах статус кво, в некотором роде, начинает больше походить на подвешенное состояние, и нас это категорически не устраивает. Так что, раз уж ты почувствовал себя достаточно готовым для того, чтобы обсудить ситуацию, мы бы хотели привлечь тебя к принятию конкретного решения. Андрей процедил: — Нормально скажи, — и Саня понятливо кивнул. Перефразировал: — Заебались мы, Миха. Мы «КиШом» уже почти год не выступали, не писали ничего, аудиторию держим в неведении. Ага, фыркнул про себя Князь, вот именно аудитория тебя и волнует. — Ну чет такое, да, — стыдливо вздохнул Миха. — И дальше-то чего? Андрей прислушался повнимательнее. Этот вопрос его тоже интересовал, потому что опекать Миху в четырех стенах вечно было невозможно: тот уже заметно маялся из-за безделья и в перспективе от такого образа жизни запросто бы загнулся. Предположительное возобновление деятельности «Шутов» Андрею, конечно, не доставляло, но окончательное решение было за Михой, и влиять он на него не особо имел права. Миха покачал головой и выдал вдруг совершенно в крысу: — Я без Князя в группе выступать не буду. Андрей каким-то чудом сдержался, чтобы не поперхнуться: вот уж последнее, что ему было нужно, так это внезапное продолжение эпопеи «на кого же ты, Княже, меня оставил, подлец, трус и предатель», потому что ему казалось, что этот вопрос они сто раз как прояснили. Лицо Реника тоже вытянулось и, несмотря на разногласия, взгляд Андрея он встретил с таким сочувствием и пониманием, что Андрей даже немножко оттаял. Однако Миха продолжил без задней мысли: — Ну, Сань, все не то уже, понимаешь, да. Ну согласись. И вообще, «Король и Шут» — это я, е-мое, и Андрюха. Нет Андрюхи — нет и группы. То есть есть, канеш, но уже другая. А я в другой не хочу. Я бы эта, сольник, например, измыслил, и «Тодда» еще покатал, ага? А там посмотрим, может, — он кинул на Андрея быстрый, неожиданно робкий взгляд. — Может еще че с Князем вместе намутим? Андрей успокаивающе сжал под столом его руку. — Чего-нибудь уж обязательно намутим, — подтвердил он. Ренегат заметно озадачился. — А мы чего, Мих? Мы-то дальше выступать хотим. Все вместе. — Дык и выступайте, — Миша воодушевленно хлопнул рукой по колену. — Кто ж вам запрещает. Сам пой. — И песни отдашь? — подозрительно прищурился Саня. Ага, щас. Бежим, спотыкаемся, и волосы назад. Миха задумался тоже. У Андрея появилось смутное ощущение, что он сидел рядом с двумя шахматистами, тщательно размышляющими над каждым ходом, — а он сам спиздил с доски ладью и теперь помешивал ей сахар в чае: вот настолько абсурдно и не к месту он чувствовал себя в этой дискуссии. — Песни — нет, — твердо ответил он вместо Горшка. — И название меняйте. А там уже че хотите творить будете, хоть на ушах стойте. У Поручика зазвонил телефон; Андрей подозревал, что к этому непосредственно причастен Паша, усиленно набиравший что-то в собственном мобильнике. Яшка моментально засуетился, пробормотал с сомнением: — Нам, кажется, пора. Реник сразу как-то скис, но обороты, тем не менее, не сбавил. — Мы сейчас решаем вопросы группы. Ты, Андрей, в группе? — ядовито поинтересовался он. Мишка окрысился. — Саня, а ты че на Андрюху это, ты не охренел? — Скажи-ка мне пожалуйста, — Ренегат выпрямился, приосанился, сдвинул на нос свои ебучие очочки. — Где был твой Андрюха, когда ты нам всем плакался, что он тебя бросил? Где, Миха, он был, когда тебе нужна была поддержка в твоих начинаниях, когда ты просил его остаться, а? — А ну не смей. Миха встал из-за стола и вырос прямо у Ренегата перед рожей, угрожающе сверкнул глазами, да так, что даже самому Андрею стало слегонца неуютно. — Миха, сядь, — все равно попросил он. А Ренику ответил так: — Не тебе, Сашка, судить великую сокровенную связь между другими. Я вот что скажу: нихера ты ровным счетом не знаешь. Изначально у нас с Михой все формировалось в правильной плоскости с целями и мотивациями, которые стоили того, чтобы посвятить им жизнь. Но потом этот путь нарушился в корне. Вот только все разрушения были внешними, в астрале связь всегда держалась прочной. В материалке многое начало трещать по швам, но это никак не могло быть важнее наших отношений. Понял? По лицу Ренегата было видно, что он не понял нихуя — но возражать не стал, поэтому только махнул рукой. А с авторскими, конечно, и вправду надо было что-то решать.

+1.

— Отвали, — Миха сонно забормотал и демонстративно зарылся головой в подушку, пока Андрей старательно целовал выглядывающее из копны лохматых волос горящее ухо. — Не-а, — отозвался Князь. Он прекрасно видел и понимал, что Миха не спал вот уже добрых полчаса, просто ввиду феноменальной упертости предпочитал не подавать виду. Ровно настолько же прекрасно он осознавал, что Миха от его приставаний фантастически балдел, но скорее лопнул бы, чем признал это вслух. Он провел рукой по спине, продавил поясницу, почти невинно тычась губами Михе в щеку и в висок. — Козел озабоченный, — предпринял Миха еще одну попытку. — Достал меня уже. Тщетно. — Не-ве-рю, — протянул Андрей по слогам и с явным удовольствием. — Станиславский доморощенный, е-мое. Андрей хмыкнул и почесал Михе сзади шею под вьющимися волосами. Миха захрипел и будто бы невзначай перевернулся на спину, открывая Андрею больше пространства для маневра. Глаза упорно держал зажмуренными, хотя Андрей видел, что дышал Миха уже мелко, просяще, и вообще весьма однозначно млел. Он думал было уже коварно забраться ледяными руками под Михину домашнюю футболку, как в дверь робко постучали, и Миха от испуга подорвался на месте, больно стукнув Андрея лбом. — Ребята, мои хорошие, — раздался из коридора приглушенный ласковый голос. — Спускайтесь завтракать, Боренька там наготовил всякого. Миха довольно вытянул шею, намереваясь что-то проорать в ответ и очевидно радуясь так кстати подвернувшемуся поводу слинять, но Андрей закрыл ему ладонью рот и, дурея от собственной наглости, добродушно крикнул: — Спасибо, Ириш, мы попозже. Через полчасика будем, ладно? — Как хотите, — весело откликнулась Иришка, и тут же послышались ее удаляющиеся шаги. Миха обреченно рухнул обратно в кровать. — Ну Андрюх, — жалобно попросил он, — я очень, тоже, понимаешь, да, но как-то мне при них… в одном доме… неудобно. Че ты меня, этого… — Чего? — Мучаешь, — недовольно отозвался Миха. Снаружи снова возник какой-то шум. — Рота, подъем, — громогласно возвестила дверь голосом Шурика. — Сколько спать можно? — А мы не спим, — доверительно сообщил Андрей, между делом выцеловывая Михино плечо. — Мы ебемся. Миха тихо взвыл. — Господи, блять, — вздохнул Балу. — Я понял. Зря спросил. — Может мы это, — попросил Миха, когда Шурик тоже ушел, но как-то неуверенно. — Правда завтракать пойдем? — Ага, — Андрей мурлыкнул ему в ухо. — МарьИванна, а можно те, кто уже трахался, в футбол поиграют? Миха ожидаемо прыснул в ответ на эту хуйню, обнял его руками за шею и, видимо, все же принял решение не переживать, — прижался губами к его рту, и Андрей чувствовал, как тот залыбился. Сцеловывал его улыбку, уплывал от того, с каким энтузиазмом Миха отвечал, и в целом чувствовал себя вполне довольным жизнью. Когда нацеловались, Андрея уже унесло. Поэтому он вытворял всю хренотень, которая лезла в голову, а Миха лапал его везде, где только мог дотянуться. Oн вероломно перехватил Михины руки, остановил всяческие поползновения и прижал к кровати за запястья, а сам потихоньку отстранился; тут же стало как-то холодно и неуютно. Миха взбрыкнул, попытался вырваться, но Андрей практиковал стальной захват не первый год — просто раньше не применял конкретно в таких условиях — так что безуспешно. — Ты чего, ты куда, — Миха растерянно шмыгнул, и глаза у него подозрительно заблестели. Андрей сделал вид, что задумался. — Да знаешь, ты прав, что за непотребства... Иришка с Борисом на первом этаже... перед Балу неудобно... правда? Миха лягнул его ногой. — Ты че, совсем уже? — просипел он, но получилось все равно как-то слишком несчастно. — Сюда иди давай. — Ну нет, — Князь открыто веселился. — Ну нехорошо же, Миш? Да ведь? — Хуя ведь, — обиженно отозвался тот. — Мне чо теперь, упрашивать тебя? Андрей шально улыбнулся, словно ненамеренно опустил одну ладонь Михе на живот, поглаживая где-то совсем на грани. Миха ахнул. — А ты поупрашивай. И тут Миха, конечно, вывернулся, скинул держащую его руку и с остервенением завалил Андрея назад.       Вечером Миха упрямо кутался в свитер, несмотря на то, что на улице стояла июльская жара, и вряд ли кто-то из собравшихся сильно бы удивился при взгляде на его зацелованную шею. Андрей задумчиво конструировал пост для Инсты из сделанных днем фоточек, а Балу важно восседал между Борей и Иришей и с энтузиазмом уплетал какой-то хитровыдуманный суп. — Мне эта не нравится, — Миха категорично ткнул пальцем в экран, когда Андрей, подумав, добавил к черновику поста ржачный смазанный кадр, где они впятером фотографировались на фоне огроменного баннера «Я люблю Сан-Франциско». Андрей ласково щелкнул Миху по лбу. — Ну, родной, чего ты выделываешься, — вздохнул он. — Хорошая же. — А шо ты меня тут так... — буркнул Миша, имея в виду их сцепленные руки. — Сразу все понятно. — Ничо никому не понятно, — заверил его Князь. — Не боись. Хуй кто догадается. — А мне тоже кажется, отличная фотография, — добавила заглянувшая им через плечи Иринка. Посидели, потупили в телевизор. Лениво переговаривались. Потом Шура притащил двухлитрашку апельсинового сока, разлил по стаканам и объявил: — Тост. Миха страдальчески поднял взгляд: — Может, не надо? — Надо, — весомо не согласился Шурик. — Ну ребят. Ну это ж херня все, вы чо. Какие тосты, е-мое. Нихуя себе, херня, подумал Андрей. Балу проникновенно задвинул длиннющую телегу о том, какой странный выдался год, как всем им повезло все же здесь оказаться, и что сегодня они собрались, чтобы отметить второй Мишкин день рождения — и только те, кто хорошо его знали, могли заметить, как Балу на самом деле растроган. Миха попеременно то краснел, то бледнел, смущался, но скромно улыбался куда-то к себе в тарелку, и на Андрея вдруг с новой тяжестью навалилось осознание, что они правда могли друг друга потерять. Так что, когда подошла его очередь, он поднял импровизированный бокал и сказал: — Миха, мы с тобой, все-таки, два долбоеба. И добавил: — Вы все и так прекрасно это знаете, но почти все, что я делал в своей жизни, я делал ради тебя. И еще: — Я тебя люблю. Больше всего. Миха встал каким-то ломаным движением и бросился его обнимать, Шура деловито чокнулся стаканом с Борисом; а в Инсту Андрей написал так: сегодня хочу вам напомнить, ребятки, что большая дружба и великая любовь сильнее всего на свете. даже смерти.