В Пусане падали звёзды

23.09.01

      Всё вокруг перестаёт иметь какое-либо значение, стоит Чонсону только сложить вещи в дорожную сумку. Вещей не так уж, на самом деле, и много: чёрная футболка, такого же цвета майка-алкоголичка, спортивные штаны и пара чистых носков; книжка, которую ему подарил Хисын уже полгода назад, просто никак руки не доходили взять и дочитать наконец-то; наушники, зарядник, документы и блокнот для заметок, обычный такой, с простой чёрной пластиковой обложкой, на кольцах. Необходимый вещевой, так сказать, минимум для человека, который пытается позорно сбежать. Откуда? Да ответ же банален и прост, буквально на поверхности.       Чонсон пытается сбежать от самого себя.       Думает вдруг, что чертовски сильно хочет увидеть море и покупает билет в Пусан на ближайшее время. В первый день осени в Сеуле стоит немыслимая жара – добрые почти что тридцать градусов выше нуля, но на душе ощущается хмурыми недельными ливнями. Чонсон лето не любит, зато осень – напротив. Не любит только, что вместе с пожелтевшими листьями осень приносит с собой завалы на рабочем месте и чувство собственной незначительности. Вроде как ты есть, а вроде как если не будет, мало что изменится.       Поэтому Чонсон сидит в скоростном поезде, заткнув уши наушниками, и едет в Пусан. За поиском собственной значимости или хотя бы за криками чаек на берегу моря. Просто, ну, знаете, за чем-нибудь. Без особой причины. От них устал чертовски. Думает, что песни в его спокойном плейлисте прекрасно сочетаются с первым осенним днём.       За дорогу в два с половиной часа успевает прочесть не так уж и много, слова отчаянно отказываются собираться в предложения, а предложения – прячут свою суть с особым усердием, поэтому Пак убирает книгу в кожаную сумку и просто смотрит в окно. Мимо проносятся пейзажи, и он думает, что также быстро проносится его собственная жизнь. Как же летит время.       Давно ли он сам был школьником? Давно ли спешил на занятия, сбегал с дополнительных, беспокоился о баллах на выпускных экзаменах? Давно ли переживал первую любовь, которая всегда имеет свойство заканчиваться плохо? Чонсон и тут не стал исключением – таскался зачем-то за девчонкой, которая любила каждого, кто дарил ей внимание. Давно ли он сам был студентом? Готовился к парам по ночам и ненавидел групповые проекты? Давно ли был в отношениях, долгих и надёжных, как казалось в их начале, но неоднозначных и токсичных, как оказалось в их конце? Почему всё это было недавно, всего лишь какие-то жалкие пару лет назад, но на деле ощущается так, будто прошло не меньше пары жизней с точки отсчёта, когда младенец сделал первый самостоятельный вдох?       Время летит бесконечно быстро. Пак Чонсон за ним не поспевает.       Он хочет нажать на тормоз, но, кажется, эта педаль сломана.       – Извините, Вы на пляж едете? – спрашивают его вежливо, когда поезд прибывает на нужную станцию, и все пассажиры его покидают.       Чонсон снимает наушники, оставляя их висеть на шее, разглядывает паренька, который на вид ещё только школьник. Пак отмечает в своей голове, что в его возрасте прогуливать занятия неправильно. Прогуливать их, прячась в другом городе, ещё более легкомысленно.       – Да, – отвечает Пак с таким же легкомыслием, которое ему не свойственно было в Сеуле, – на пляж.       – Здорово, – улыбается парень, – давайте вместе.       – Зачем? – не понимает Чонсон чужих намерений.       – Потому что Вам одиноко, – жмёт плечами высокий парень и идёт в направлении выхода.       Пак Чонсон следует за ним, молча. Потому что Вам одиноко? Он даже и не думал, что ему одиноко. Нет, серьёзно, вокруг него десятки, сотни людей ежедневно, они контактируют с ним по работе, по бытовым вопросам, Чонсон даже с консьержем здоровается и прощается, с друзьями иногда встречается, с семьёй. Разве же он одинок?       Даже если и так… Как этот парень так быстро понял, что к чему?       – Меня зовут Чонвон, – представляется парень, когда они оказываются вдвоём на остановке. – Ян Чонвон.       – И в каком ты классе, Ян Чонвон? – вежливо интересуется мужчина, опробывая на вкус чужое имя.       Ощущается приятно и незнакомо. Как что-то волшебное и сладкое, словно конфета, украденная в детстве с высокой полки, на которую мама специально прятала всё самое вкусное и недоступное.       – Ни в каком, – отвечает ему парень. – Я выпустился, но решил пока никуда не поступать, потому что не знаю, чего хочу. А Вас как зовут?       – Пак Джей.       – Доверять Вы не хотите, – вдруг замечает Чонвон, делая вид, что этот факт его искренне печалит.       – Может быть, – нехотя соглашается он.       – Это в принципе правильно, – или не так уж и печалит?       – Не хотеть доверять? Может быть. Но я мог бы просто вызвать такси, – уточняет Джей, проверяя время на своих часах.       – Не могли бы, – спорит с ним Чонвон. – У Вас телефон сел ещё в поезде.       Что? Нет. Чонсон готов поспорить, что его батарея была заряжена ещё наполовину, когда он выходил из вагона поезда. Он достаёт телефон из кармана джинс, чтобы проверить, но тот действительно горит значком разрядившейся батареи. Бесполезный кусок пластика.       – Тогда можно просто поймать такси, – настаивает Пак.       – Зачем? Вам так нравится тратить деньги? – недоумевает его новый знакомый. – Автобус уже приехал.       И подъехавший к остановке автобус, следующий до популярного пусанского пляжа, расставляет все нужные знаки препинания, позволяя Джею перестать спорить и просто поддаться моменту. В конце концов, он ведь приехал сюда, чтобы от себя убежать. Так убегай правильно, как и полагается. В полную неизвестность. Доверяя свою судьбу случайному прохожему, которому на вид не больше девятнадцати. Убегай прочь.       Чонвон пропускает Джея сесть ближе к окну, намекая, что сам видел путь от вокзала до пляжа уже столько раз, что он ему наскучил. Пак Чонсон тянется по привычке к своему телефону, чтобы проверить уведомления, но тот всё ещё пребывает в стадии бесполезной лопаты последней модели. Даже сделать фото уплывающего пейзажа не получится при всём желании. Чонвон будто бы чувствует чужие намерения, зачем-то протягивает свой со включённой камерой. Чонсон послушно делает пару фотографий города и возвращает телефон его хозяину, тот – счастливо улыбается, просматривая полученные снимки. Странно, и что с ними потом он будет делать?       В какой-то момент Чонсон чувствует на своём плече тяжесть чужой головы. Он поворачивается аккуратно, стараясь не потревожить чужой дневной сон, дышит через раз даже. Думает про себя, как странно, что они видятся в первый раз в жизни, но их встреча ощущается так, будто они уже знакомы пару лет, возможно даже, что пару жизней.       Чонвон просыпается на нужной остановке, словно так и было задумано, берёт аккуратно старшего за локоть, почти что трепетно, и тянет на выход, а оттуда – к пляжу.       Пахнет морем. Шумит морем. Дышится морем, и Пак Чонсон делает глубокий вдох, пытается вместить в себя этого воздуха как можно больше, максимальное количество, которое позволят в себя запихнуть лёгкие, чтобы заполнить себя сверху до низу морем. Его безмятежностью, безграничностью, спокойствием.       Ян Чонвон тянет его за собой вниз, прямо на песок, не слишком близко к воде, чтобы не замочить джинсы. Он указывает куда-то в даль своим пальцем, улыбается и говорит:       – Смотри, какие наши глобальные проблемы на самом деле маленькие.       И Пак Чонсон смотрит, разглядеть пытается хоть что-нибудь в морской дали, которая сливается с небом, становясь с ним единым целым. Пак Чонсон ничего там не видит, а значит, слова Чонвона оказываются чистой правдой. Проблемы его глобальные на самом деле крошечные настолько, что их даже не видно, если присматриваться с пляжа.       И Чонсона заполняет доверху, этой нежностью, этим спокойствием, и никуда не деться от них, они становятся его внутренностями, заменяя кровь, разгоняясь по сосудам, стремясь куда-то в сердце. И он смотрит на Чонвона, на парня, которого видит впервые в жизни, на его волосы отросшие тёмные, на его смешные очки с пластиковой чёрной оправой и серую ветровку с капюшоном, из-под которой виднеется обыкновенная белая футболка, на его синие джинсы, перепачканные песком и такие же синие кроссовки, на его расслабленную позу и искреннюю улыбку. И Чонсон вдруг понимает, что никуда ему от этой нежности не деться, не спастись, она его топит и кроет, заполняет грудь и сердце, прорастает сквозь кожу, как цветы сквозь землю, терзает его руки отчаянным желанием к чужой коже прикоснуться.       – Ты похож на луну, Пак Джей, – говорит ему Чонвон с присущей ему непринуждённостью и спонтанностью.       – А ты на звёзды.       – Выходит, что мы нашли друг друга. Встретились, наконец, несмотря на расстояние.       – Я так хотел бы принадлежать чему-то большему, чем я, – говорит ему искренне Джей так тихо, что его голос сливается с голосом моря.       – Просто знай, что для кого-то ты – целый мир. А мир – он ведь огромный. Не считаешь?       – Наверное, считаю, – наконец, соглашается Чонсон, загребая рукой нагревшийся за день песок.       Затем они молчат.       Но это молчание не воспринимается как нечто противоестественное, скорее, наоборот, воспринимается как что-то родное и близкое. Тот самый вид молчания, когда отсутствием слов можно сказать куда больше. И Пак Чонсон, сидя на пляже в Пусане первым осенним днём, вдруг думает, что он счастлив иметь разочарование. Иметь разочарование в жизни, в своих друзьях, в своём одиночестве, накрывшим неожиданно, чувствовать разочарование в своей профессии и работе, в себе. Он так рад иметь разочарование, ведь это куда лучше, чем не иметь вообще ничего.       Чонвон падает спиной на песок, растягиваясь. Песчинки селятся в его тёмных волосах, закатное солнце накрывает его одеялом, шум моря становится его музыкой.       – Знаешь, Джей-хён, – говорит он неожиданно после долгого затянувшегося молчания, – я рад тому, что упал. Я уже упал, значит, падать дальше мне просто некуда.       – Получается, в Пусане сегодня упали звёзды.       Он успевает сказать это быстрее, чем подумать, что его уже хёном зовут, а не обращаются уважительно, хотя между ними разница в возрасте существенная. Всё это перестаёт играть роль здесь, оказавшись маленьким и незначительным чем-то, что даже не разглядеть с берега, сколько не пытайся.       – Успел загадать желание? – заботливо интересуется тот, улыбаясь и демонстрируя миру свои ямочки на щёках.       – Нет, если честно, – Чонсон впервые за этот день улыбается, потому что не жалеет и больше не чувствует тяжесть гирь на сердце.       – А я загадал фейерверки.       – Думаешь, они будут?       – Конечно, – подмигивает ему Ян, – мы же их купим.       На пляже, вроде как, действует запрет на фейерверки, но это Чонвона не беспокоит. Он знает, где достать, знает, как далеко можно уйти, чтобы скрыться от чужих глаз. Знает, что всем вокруг будет плевать, если они порезвятся немного. В конце концов, у них здесь для пребывания одна огромная и важная цель – побег. А раз они сбегают, то сбежать от административной ответственности тоже можно. Заодно.       Они вдвоём жгут бенгальские огни, носясь по песку, когда солнце скрывается за горизонтом. Становится ощутимо прохладнее, но никто из них не спешит утепляться. Когда пачка бенгальских огней подходит к концу, Чонвон закидывает руку на плечи Чонсона и валит его на песок. Пак поворачивает голову, встречаясь взглядом с чужим, улыбается. Хочет навсегда остаться в этом моменте. С его телефона, успешно заряженного на сто процентов в каком-то ресторанчике, где подают морепродукты, тихо играет Ghost – Mary On A Cross, смешиваясь с шумом волн. Рука Чонвона всё ещё ощущается приятным теплом, служит подушкой для его головы.

And the truth of the matter is I never let you go, let you go

      – Оказывается, иногда проще добраться до луны, чем рассказать всё стоящее в горле комом.       – От чего ты бежишь? – спрашивает его Чонсон, рукой прикасаясь к чужим мягким волосам, убирая назойливые песчинки.       – От выхода, – отвечает ему Ян, не разрывая зрительного контакта.       – Это имеет смысл? – не понимает его старший.       – Имеет, – жмёт плечами Чонвон, отворачиваясь так, чтобы смотреть на мрачное небо, – это имеет смысл, когда однажды, проснувшись первым осенним утром ты видишь выходом только прыжок из окна.       Вот оно что. Вот оно – то самое неуловимое, неясное, недопонятое, неопределённое, неразборчивое нечто, тянувшееся от самого вокзала за ними на пляж, оставляя следы, тяжёлые такие, как от осенних ботинок. Вот оно что – думает про себя Пак Чонсон и замечает, наконец, при следующей встрече взглядов, как на дне чужих зрачков самая настоящая бездна кроется. И карта звёздного неба, которую он там разглядел на поверхности, на самом деле ведёт не туда.       – Я свободен, Джей-хён, – лёгкая улыбка трогает его губы, – всё, ради чего я пробовал жить – рухнуло. Всё, что я построил, разрушено. У меня теперь ничего нет. Я свободен. Всё, ради чего я пробовал жить, рухнуло, а ничего нового я придумать не могу.       – Завтра, когда мы расстанемся на вокзале, я не оставлю тебе никаких контактов, – предлагает ему Чонсон. – Попробуй жить ради следующей нашей встречи.       – Звучит как отличная идея. Договорились.       Когда Чонвон поворачивается на бок и опускает вторую руку на песок, рассыпанный между ними, Джей проделывает тоже самое. Он двигает свою руку ближе, поддаваясь моменту, повторяющимся строчкам в песне, которые твердят по кругу "правда в том, что я просто не хочу тебя отпускать". Их пальцы переплетаются, как морская гладь переплетается со светом, исходящим от луны.       Джей хотел бы встречать Чонвона в каждом месте, которое полюбил.       Добравшись до Сеула на обратном скоростном поезде, они расстаются на вокзале, напоследок обнявшись, не оставляя друг другу никаких своих контактов. Они когда-нибудь ещё встретятся, будут держаться за руки, наблюдая за догорающим ярким солнцем, уступающим своё место на небе луне, там, в Пусане, где падали звёзды.       В конце концов, если ты уже упал, то дальше падать только в чужие объятия, думает Чонвон, помахав на прощание.