Все стадии

       Поиски в округе ни к чему не приводят.        Сайно собрал в кучку тех, кто ушёл вместе с ним и Коллеи в Сумеру. Её саму он оставил, боясь, что ей больше горя точно не надо. Что нельзя ей дать случайно найти тело того, кто стал ей отцом, кто сидел с ней, когда снились кошмары, кто учил её читать и писать, кто варил ей целебные отвары в любое время дня и ночи. Кто просто её любил и стал ей домом тоже.        Лесные стражи бродили знакомыми тропами возле пепелища, заглядывали под кусты, но ни волосинки, ни пылинки от него найти не могли.        — …Какой странный пожар, всё же… — заговорил кто-то из дозорных, Сайно слушал их траурные разговоры в полуха, ведь сам был преисполнен этим ядовитым чувством. Он хотел разметать молнии по всей округе, пока силы не покинут, пока Селестия лично не спустится отнять у него, обезумевшего от горя, глаз бога. Ведь не должно было быть так. Сайно заслужил за все свои мучения хотя бы одного человека, который бы был его опорой. И этот самый «человек» заслуживал всего на свете и с бугром! Все закаты и рассветы, все звёзды до единой, каждый листочек с каждого дерева по всему Тейвату. Но вместо всех благ он получил только худшее. — …Недавно же дожди были, почему вдруг что-то загорелось?        — Может, фонарь упал, и масло разлилось?        Сайно вдруг прозрел.        От одного упавшего фонаря такого кошмара, подобного бездне, быть не могло.        Кто-то целенаправленно это устроил.       Прямо у дома Тигнари.        Когда все ушли, он перерыл округу дотошно, перебрал каждый упавший на землю листик, чтобы найти улику. Любую. Хоть какую-нибудь.        И снова обыскивая обожжённые кусты у тропы, что пролегала возле дома, он нашёл под трухой блестящий бок какого-то маленького предмета. Замарал белые свежие бинты кусочками этой трухи и пылью, обтёр предмет и понял, что это зажигалка. Стальной корпус переливался отлитыми узорами так невозмутимо, словно не лежал возле чьей-то могилы, преисполненной мучением от сгорания. Он не посмел дёрнуть стальное колёсико, лишь закрыл крышку, и сжал до боли в ладони.        Не просто же так оно тут лежит.        Какая-то сволочь всё же это сделала.        Выпотрошить.        Морально уничтожить.        Пытать, пока не сломается и не станет соглашаться на любое унижение. Сломать как личность, чтобы эта мразота никогда не восстановилась, была позором своих близких и друзей, чтобы всю жизнь носила болезненное клеймо убийцы, посмевшей лишить мир стража леса.        Его заколотило, а напряжение, казалось, чуть не выдавило ему глаза.        Генерал вернулся в город бешеной гончей, сначала начал мирно, зайдя в лавку антиквариата. Показал находку специалисту, тот без интереса оглядел зажигалку, опробовал — зажглась. Вернул назад с негустым: «Похожа на Фонтейнскую. Гравировки текучие на ней, наверное, в пародию их герба.»        Затем он доставал копьё, продираясь к верхам сомнительных торгашей, чтобы узнать побольше. И даже там было всё печально. Подметили лишь, что изделие аккуратное, дорогое и новое.        Обожжённые руки чесались, а идей, об кого чесать, не было.

***

       Он жил сладко-едкой мыслью о мести. Мечтал, как будет с интересом перебирать весь свой арсенал, чтобы тварь молила, срывая голос и рыдая, как дитя. Он хотел доходчиво показать преступнику суть его вины. Показать, сколько боли его действия принесли генералу. Спокойно говорить бьющемуся в агонии задержанному, молящему отпустить его и прекратить пытки, что Тигнари, вообще-то, тоже испытывал боль. Тоже хотел жить, хотел не ощущать, как кожа сгорает и слазит с тела. И что действия Сайно — это больше, чем правомерно. Это его полное право.        И всё же, гнев у генерала копился. Ведь получить хлещущий бич его праведной ярости было некому.        У него был только он сам.        Бренная смертная тварь, у которой в подчинении могучий дух, но которая не смогла просто сдвинуть балки. Не смогла спасти любимого человека.        Готов был пообещать исполнение любой прихоти, готов был заступиться перед Академией, если что случилось бы.        А не смог просто взять и спасти из-под завала.        Он не хотел и не мог есть. Ходил приведением, и обитал в своей квартире так, как оно и было задумано — приходил поспать и мигом испарялся. Иногда он забывал, что жил теперь в квартире не один. Рядом бродило другое неприкаянное привидение — бледная и тоже исхудавшая, потерявшая из своей внешней характеристики «кровь и молоко» Коллеи.        Про поисковые работы и зажигалку он ей ничего не сказал снова.        Она ещё дитя, которое и так потеряло всё в своей жизни, а тут горе по второму кругу, как поставленный заново диск на граммофоне. Снова острое одиночество, чувство неполноценности. Сайно не знал, как помочь. Именно Тигнари делал эту работу святых — восстанавливал её, как человека, учил заново доверять, открываться, дружить и любить. То же самое он делал и с ним, по сути. Тоже стал тем, кому можно довериться, обнажить душу, с кем можно водить дружеские беседы и со светлым добрым чувством быть уверенным, что всё взаимно.        Весь прогресс девочки откатился назад. Она больше не сидела за учебниками с остервенелым усердием, не читала даже лёгкие новеллы, чтобы испытывать эмоции, которые лично испытать не доведётся, не смеялась и не улыбалась, хотя бы машинально и тускло. Просто… Была тенью себя.

***

       Коллеи не могла спать.        Губы кусала до крови, стараясь не плакать, но слёзы без её мнения лились вниз, к подушке, что была мокрой уже сколько ночей подряд. А у сердца будто что-то мельтешило, выдавливало, скребло когтями. Содрогаясь в холоде и духовном одиночестве, она винила себя.        Она стояла, как вкопанная, когда видела в чёрном удушливом тумане Сайно. Она понимала, что он пытался спасти Тигнари жизнь, что сжигал и сдирал себе кожу рук, пытаясь его вытащить. А она стояла. Смотрела и стояла, не предпринимая ничего, чтобы переломить ситуацию, чтобы спасти своего учителя, своего духовного наставника, своего папу.        Если бы она просто подбежала и помогла бы, то возможно… Хотя бы процентик вероятности бы был, что они смогли бы его достать, вырвать из лап смерти.        Но она всего лишь стояла.

***

       Вина грызёт изнутри, не даёт есть, выталкивает пищу из горла, открывает насильно глаза, не давая спать. И мельтешит в голове голосом, который слышат безумцы.        Когда Сайно ушёл на работу, она без препятствий ушла из квартиры, медленным шагом волочась, как самый настоящий призрак угрюмой сгорбленной плакальщицы, шла залитыми светом дорогами. Она хотела ругать небо, что солнце смело так жизнерадостно сиять, когда её мир рухнул. Хотела выцарапать из себя вину, которая инвазивным растением забило все лёгкие.        А когда взошла на мост и увидела внизу маленькие солнышки, укрытые лепестками синего неба, то расцарапать уже захотелось их.        Она помнила, что это его любимые цветы. Помнила, как он удивлённо улыбнулся, когда она, вся перепачканная в ряске и грязи, четырнадцатилетняя и по-своему глупая принесла ему лотосы нилотпала. А потом он так бережно и аккуратно выпутывал и вычёсывал из вьющихся волос всякую гадость, бурча не сильно злобно, что можно было бы и поаккуратнее быть. Она тогда тоже дулась, но скорее от стыда, чем на него. Такое нелепое и милое воспоминание. Прежде от него хотелось неловко улыбнуться, а сейчас — закричать до потери голоса и боли в связках.        Она не могла больше смотреть на то, что о нём напоминало. Ведь дыра на месте разбившегося сердца становилась жаднее и шире. Боль резала по рёбрам. Это было невыносимо.        Вода залила ботиночки, обрызнула чулки. Бывшая стажёрка лесной службы спрыгнула в воду, игнорируя то, как она холодна. Жар гнева горел по телу. Она схватила за стебель под водой.        — Эй, не рви слишком много. Если ты лишишь какой-то цветок пары, то они могут не размножиться, и в следующем году их популяция может сократиться.        Она остановилась, держа стебелёк в руках. Дыша. Вдыхая глубоко влажный воздух от воды и запах пыльцы лотоса.        — Задача лесной службы не только в том, чтобы устранять зоны иссушения и спасать дураков от природы, но и в том, чтобы спасать природу от дураков. Так что не рви, нам хватит и этих.        Яростная сила покинула тело. Рука обмякла, сползая с зелёного тонкого стебелька. Гнев утёк огнём от кончиков пальцев и сердца к лицу и глазам. Ноги сдались, колени подогнулись, касаясь ила на дне. А затем и кулаки, плеская водой в разные стороны, больно ударяясь о сопротивляющуюся гладь реки. Задушенный крик вырвался сам, порезав-таки тонким лезвием голосовую связку.        Коллеи снова плакала так, как не плакала уже давно. С той самой поры, как подумала, что мать с отцом бросили её в руках чудовищ. С той самой поры, как она осталась одна против страшного мира, где нет ни крепкого плеча, за которым можно спрятаться, ни нежных рук, которые сотрут слезинку с щеки и поворошат волосы в объятии.        У неё остался только Сайно. Другое осунувшееся молчаливое привидение в чёрном плаще.

***

       Ночь царила лишь высоко в небе над Сумеру, озарённым лампами и свечами, и в квартире генерала.        От бумажной работы зудели глаза и болели пальцы. Его временно решили удерживать от активной работы, видя, что раны слишком глубоки и что он сам не свой с той поры, как за кронами деревьев поднялся дым. Он такому раскладу не противился, стараясь остатками рассудка соображать объективно: он ослаб, ментально нестабилен, у него на шее девочка-подросток, что тоже очень болезненно переживает потерю, и ему по-прежнему надо искать виновного, а в экспедиции такого не провернёшь.        И всё же, пока он решил не изучать обгоревшие обломки. Не мог морально. Не хотел увидеть то, что должен увидеть под ними. И другие тоже этого не делали. Вообще почему-то следствия никакого не было над пожаром, Сайно тянул лямку сам.        Квартира встретила его темнотой. Как и встречала последние несколько поздних вечеров. Однако же сейчас у двери, прямо на полу, прижавшись спиной к стенке, сидела Коллеи — чёрный силуэт в сизых ночных тенях. Фантом. Она молча сидела у стенки и смотрела в противоположную стену. Это, честно, пугало немного, но было в порядке вещей. Она часто была в прострации.        Он хотел оставить её в покое. Ведь знал же, что скажет что-то не так. Заденет. Он не умеет утешать, тем более не имеет права это делать в отношении той, кто и так переживает ад по новой. Никакие утешения не помогут.        Однако генерал махаматра закрыл в полной тишине дверь и сел, прислоняясь к ней спиной. Скопировал положение Коллеи. Испытывал вину перед ней, как несостоятельный взрослый человек перед ребёнком, которому просто не дали выбора.        — Прости меня. Мы с тобой теперь сироты. И это из-за меня. — Проговорил он сухо, точно так же, как мог говорить о простых и будничных вещах, тех, что не вызывали ничего особенного в его душе. А в груди, тем не менее, бурлил собственный сок. — Ты можешь проклинать и ненавидеть меня, что я не смог ему помочь. И я пойму, если ты захочешь съехать от меня, как от…        — Нет! Нет! — спокойный дух девочки вдруг всколыхнулся, как пламя свечи от дуновения ветра. Истеричные нотки скользнули в голосе. Её едва подсвеченный светом откуда-то из окна силуэт развернулся к нему. — Это я виновата! Если бы я помогла, а не смотрела, как самая последняя трусиха, то он бы…!        — Коллеи! — возмущение вырвалось наружу. Сайно не знал, когда в последний раз повышал голос на кого-то из близких. Кажется, только тогда, когда заставлял раненого Тигнари не бегать по деревне по делам, а позволить плечу спокойно зажить. Названная осеклась со всхлипом. — Ты ещё ребёнок! Ты не должна через всё это проходить! Не должна терпеть последствия слабостей тех, кто призван о тебе заботиться!        — Но я терплю! — она откровенно плакала. Плакала и кричала на него в ответ, игнорируя его звание. Воздух затрепетал, застрекотал, словно снова начался алый ад. — И мне шестнадцать, а не двенадцать или сколько вы мне даёте! Я могла помочь, но не сделала этого! Я трусиха! Трусиха! И не достойна быть частью этой семьи!        Она наверняка повесила голову, глуша всхлип и скулёж. Сайно дышал сквозь зубы, не зная, что вообще собирался сказать.        — Ты почём зря обожгла бы себе руки. — Отчеканил он и встал, боясь, что сил сдержать яд не хватит. Это было меньшее, что он мог сказать. Ушёл в уборную, закрыл дверь, слушая, как спешные коротенькие шажки проследовали в спальню.        Сайно не стал зажигать свет, не стал касаться ненавистных спичек. Просто стоял в тишине и темноте, радуясь, что не видит в зеркале своего лица.        А то врезал бы сам себе.        За то, что такой плохой защитник и опекун. Что не может собрать себя в кучку и помочь девочке, которая снова всё потеряла.

***

       Укрывшись одеялом с головой, чтобы спрятаться от союза стыда и вины, Коллеи тихонько всхлипывала. Она была сто раз виновата перед Сайно, что не могла ему хоть немного в чём-то подсобить. Лишь аморфно сидела сутки напролёт, иногда выла и плакала, не принося никому этим пользы. Она проклинала себя за бестолковость, вспоминая, что Тигнари всегда находил силы подняться и помочь ближнему своему. А она, его ученица, своей слабостью лишь позорила его.