не смотри ему в глаза.

             

— — —

      

[advinke — диагноз-любовь]

             Чонвон сжимает крепче пальцами лямку рюкзака и опускает глаза, когда проходит мимо небольшой веселящейся компании на ступенях университета. Они смеются о чём-то своём, что-то бурно обсуждают, размахивая руками и перебивая друг друга. Девичий смех разносится по всей территории, но Чонвон вжимает голову в плечи не из-за резкого звука. Он ощущает всей кожей, как кислоту, взгляд глубоких карих глаз, пронизывающий его насквозь. Внимательно наблюдающий, выжидающий ответной реакции, но Чонвон её не даёт. Сцепляет зубы крепко, держится из последних сил, но не смотрит, проходя мимо и поднимаясь к распахнутым дверям. Его лопатки горят от испепеляющего взгляда, и он сглатывает судорожно, но тихо дрожаще выдыхает. Он смог. Не взглянул ни разу, не обернулся, хоть и кожа зудит до сих пор. Это маленький шаг к огромной победе. Маленький шаг к его нормальной жизни, которую с ног на голову перевернул одним днём тот, кто сидит в середине оживлённой компании. Старшекурсник — Пак Сонхун.              

— — —

                    Ничто не предвещало беды, так ведь говорят? Это были небольшие посиделки первого и второго курса, вроде как знакомство. Чья-то огромная квартира, немного алкоголя, сигаретный дым, проникающий с балкона в комнату. Громкие разговоры, перебивающие музыку, ребята, разбившиеся на небольшие кучки, кто в гостиной, кто в кухне. Чонвону было интересно знакомиться со всеми и по чуть-чуть, никогда ведь не знаешь, когда и чья помощь по учёбе может понадобиться. Он улыбался широко и ярко, хоть ладони и потели неумолимо от волнения, но поддерживал разговор и смеялся над неплохими шутками. То и дело поглядывал в сторону тихо разговаривающей поодаль ото всех четвёрки, расположившейся в креслах у балкона. Второкурсники забили эти места сразу, как пришли, немного позже него, и не особо с кем-то общались кроме друг друга. Три парня вполне обычной внешности и одна единственная девушка, умостившаяся на коленях одного из них. Чонвону было интересно и боязно подойти к ним, но он всё время возвращался к ним глазами, чтобы поймать может быть чей-нибудь взгляд и подойти с немого разрешения? Только тот взгляд, который он в какой-то момент ловит — даёт не разрешение, а мурашки по всему телу и дрогнувшую диафрагму. Замершее сердце и сгустившееся волнение в груди. Взгляд тяжёлый, слишком внимательный и мрачный. Слишком пристальный и будто замерший на нём гипнотизирующе. Всё, что он может, — неловко улыбнуться и, поджав губы, отвернуться, извиняясь перед теми, с кем говорил, чтобы подняться с дивана и покинуть ненадолго комнату. Очень хотелось сбежать. Стряхнуть с себя липкий взгляд, как колючку, что впилась в одежду и кожу. Умыться и освежить себя, потому что голову словно повело. Чонвон не помнит, где в этой квартире уборная, а потому, уходя от звука голосов всё дальше по узкому коридору, он приоткрывает тихонько каждую из трёх дверей. За одной из них — кладовая, за другой чья-то спальня. И только за третьей, наконец, находится то, что ему так необходимо. Холодная вода приятно остужает краснеющие щёки, но никак не успокаивает ухающее в ушах сердце. Это не было внезапной влюблённостью, заинтересованностью или чем это можно было бы назвать в глупом романе? Взгляд второкурсника — пугал. На Чонвона ещё никто не смотрел так изучающе, будто он букашка под микроскопом, препарированная для опытов. Это было неприятно. И странно волнительно. Он прикладывает к огненному лицу ладони, вдыхая поглубже. Решает, что сперва сходит в кухню, поговорит с кем-нибудь там, а когда буря утихнет, вернётся в комнату и, как знать, может о нём уже забудут и больше не посмотрят так испытующе? Чонвон дёргается, ойкая, когда дверь в ванную открывается не им, хоть пальцы его почти коснулись ручки.       — Прости, — звучит прохладный голос. — Не думал, что здесь занято.       — Я уже выхожу. Эти слова даются Чонвону с большим трудом, потому что его и этот самый тяжёлый взгляд, от которого он сбежал, разделяют несколько сантиметров и порог ванной комнаты. Вблизи чужие глаза тёмно-карие с неясным просветом коньячно-красного возле зрачка. И пугающей тенью от чёрной уложенной чёлки. Он опускает резко голову и неуклюже протискивается между парнем и дверным косяком, чтобы прошмыгнуть мимо и сбежать. Хватая свой телефон со столика в гостиной, сбежать из квартиры. Молча, не прощаясь, путаясь в кедах и даже не завязывая их. Только оказываясь в лифте и прибиваясь затылком к прохладной металлической стенке, он выдыхает, прикрывая глаза. Сглатывает непонятный ком, образовавшийся в горле. Ему никто не желает зла — его попросту не знают, но почему тогда смотреть в чужие глаза было так необъяснимо трудно и тревожно? Почему чужие глаза будто пытались вскрыть его грудную клетку и заглянуть внутрь?              

— — —

                    В столовой, между этажей, на лестнице, у ворот. Чонвона преследует внимательно-сощуренный взгляд повсюду. Пока не начинает ему из ночи в ночь сниться. Приправленный холодом незнакомого голоса, мягкостью и одновременно грубостью прохладных рук, гладким мрамором полных губ. Он просыпается, спустя месяц после того вечера, посреди ночи в своей постели с задушенным криком. Сжимает пальцами футболку на груди, в которой заходится в бешенстве сердце, задыхаясь и запинаясь. Чонвону часто снились кошмары. Ни в одном из них его ещё не целовали с такой пугающей нежностью. Он переводит дыхание, пытается выровнять сердцебиение и осматривает свою комнату. Боясь, что проснулся во сне и чужие руки снова коснутся его, леденя прикосновением. Пробираясь под одежду и кожу. Сцепляя длинными пальцами хрупкое сердце. Когда страх и неловкость успели перерасти в потаённое желание — неизвестно. И это то, что пугает Чонвона даже больше, чем то, что уже этим же вечером, он вновь оказывается в той же квартире. Под прицелом того же неизменно внимательного взгляда, смотрящего в самую душу.       — Эй, Чонвон-а! — окликает его парнишка из параллельной группы, когда Чонвон снова сбегает в кухню под предлогом смены газировки. В его пальцах баночка спрайта едва не гнётся. — Решил помочь нам с доставкой?       — А? Парень смеётся, указывая на коробки пиццы на столе.       — Мы решили разложить их по начинке на большие тарелки. Так будет удобнее.       — А, да, — сбивчиво кивает он, отставляя газировку. — Конечно, я могу помочь.       — У тебя всё в порядке? И он поднимает голову. И он смотрит парню в глаза. Но даже на толику процента — эти карие глаза не задевают у него внутри ничего. Обычный взволнованный слегка взгляд, обычное расслабленное выражение лица. Ничего тёмного, что собиралось бы у Чонвона в груди из-за прямого зрительного контакта. Значит с ним самим — всё в порядке.       — Да, — отвечает он на вопрос, неловко растягивая губы в улыбке. — Просто всё ещё немного нервничаю на подобных…       — Сборищах? — усмехаются в ответ.       — Можно и так сказать.       — Это нормально. Со временем привыкнешь. Просто ходи почаще. Чонвон кивает вновь, перекладывая куски пиццы из коробки на тарелку. И думает, что ходить чаще — не получится совершенно, если каждый такой вечер будет заканчиваться его заполошно бьющимся сердцем и человеком, его выжрать пытающимся одним лишь взглядом. Чонвон пару раз заговаривал с той девушкой, что не выпускает зачастую руки парня из своей, может быть он ревнует? Но глупости, Чонвона девчонки не интересовали никогда и он…да он даже не был знаком с ней в первый вечер, перекидываясь впервые парой слов, когда они стояли возле стенда с объявлениями неделю назад. Он вздыхает поглубже перед тем, как вернуться с тарелкой в комнату, и решает, что будет игнорировать. Просто игнорировать, он в конце концов не сделал ничего плохого, ведь так? Он в порядке. Проблемы не у него. Только, едва тарелка оказывается на столике, а кожа вновь ощущает укол тёмно-карих глаз, Чонвон позорно сбегает. И в этот раз не в уборную, где его с лёгкостью смогут найти. Он извиняется заранее перед тем, в чью комнату врывается, но ощутимо расслабляется, как только дверь за спиной закрывается. Из окна падает слабый синеватый свет, и Чонвон по нему находит край заправленной кровати, на который опускается, чтобы прийти в себя. Это невозможно и глупо. Но это необъяснимо и неприятно. То, как на него беспричинно смотрят. И то, как его тело и сознание на это реагирует. Он не верит в сверхъестественное, хоть и любит подобный жанр в фильмах, но этот парень не казался ему человеком в моменты, когда прожигал взглядом. Когда сердце Чонвона сковывалось, как будто невидимой цепью, готовое вот-вот разорваться. Он готов провести остаток вечера в тишине тёмной комнаты, лишь бы только не ощущать это вновь. Просто потому, что сбежать сейчас не выйдет, когда ребят вдвое меньше, чем тогда и все они в гостиной. Когда дверь в комнату открывается, обрывая все пути к отступлению одной единственной высокой фигурой, преграждающей выход.       — Удобно? — коротко и обжигающе холодно усмехаются полные губы. У Чонвона двоится в глазах.       — Прости?       — Только, если ты успел уже здесь что-то натворить, — щелчок закрывшейся двери совпадает с щелчком в его голове.       — Нет, я…       — Расслабься, — ведёт плечом Сонхун, делая первый ленивый шаг к нему. — Я никому не запрещал ходить по комнатам.       — Это твоя квартира, — выдыхает Чонвон. Не вопрос. Он это только что понял.       — В такие вечера — нет, — снова усмешка и ещё один шаг. — Но вообще да. Может он просто не хотел с первого дня видеть Чонвона здесь и потому так смотрел на него? Но почему…       — Я сейчас уйду, — поднимается Чонвон на негнущиеся ноги, — извини. Но на плечи ложатся прохладные ладони. Заставляя Чонвону охнуть и вздрогнуть всем телом. Потому что они один в один, как в его кошмарах. Потому, что, как и в его кошмарах, губы полные — гладкие, словно мрамор. Он даже не может оттолкнуть, когда поцелуй расцветает на его губах, застывший под цепкими длинными пальцами, опустившимися на талию и притянувшими ближе. Собравшими его футболку на пояснице в кулаки. Вцепившимися в него, как коршуна когти в безвольную мышь, ожидающую скорую гибель. Чонвон отвечает, как и во снах, на поцелуй, потому что иначе не может. Потому, что к страху примешивается новое чувство, вспыхивающее в груди, что он игнорировал куда лучше, чем чужой пронзительный взгляд. Нездоровый интерес, больное любопытство, опьяняющий азарт. Пугающая неизвестность преобразовавшаяся в щиплющее возбуждение в воспалённом мозгу. Он ведь даже не знает, как этого парня зовут. Но глаза, приоткрывшиеся в миллиметрах от его трепещущих ресниц, всматриваются в его всё также мрачно и тяжело. Всё также гипнотизирующе и леденяще кровь, бурлящую в венах. Чонвон оторваться не может от них и от тела, в которое его вжимают с непомерной силой, будто в последний раз. В полумраке комнаты коньячно-красный тухнет до угольно-серого. Гул его сердца путается с прерывистыми вдохами и тихим столкновением влажных губ. Его кошмар ожил наяву.              

— — —

                    Он больше не боится смотреть в ответ. Сталкивается в столовой, меж этажей, на лестнице с томным взглядом, теперь его не только изучающим, но до гола раздевающим. Сдирающим кожу и облизывающим вены. Глодающим кости и сжирающим его заживо. Чонвон смотрит по-прежнему пугливо, но теперь заинтересованно тоже. Заучивает то, как солнечный свет алым вспыхивает у сузившихся зрачков, как тень от ресниц окрашивает радужку в чёрный, а после расплывается кофейной гущей, выделяющейся ярко на молочном полотне кожи. Прячет правда взгляд каждый раз, когда чувствует на себе ещё один — быстрый, но въедливый и напряжённый. Больше не добродушный и дружелюбный, как в тот день у стенда с объявлениями. Вопросительный и изучающий иначе. С кисловатым привкусом на кончике языка.       — Хун, сегодня снова у тебя? Чонвон дёргается на громкий голос, окликнувший второкурсника от двери в столовую, и оборачивается, через плечо наблюдая за тем, как Сонхун лишь кивает в ответ, чтобы не уподобляться однокурснику и не орать через всё помещение. Его пальцы снова заняты чужими, буднично переплетёнными. Как и чувства внутри Чонвона, замечающего это изо дня в день. То, как тенью с Сонхуном всюду — его девушка. То, как неизменно смотрит он на него.       — Идёшь сегодня на сборище? — хохочет парень из другой группы, проходя мимо и хлопая по плечу. Чонвону приходится вымучать улыбку, глядя в воодушевлённое весёлое лицо.       — Думаю, да.       — Здорово. А то народа становится всё меньше. Скукота. Увидимся! Чонвон знает, что это слышит Сонхун, и в тот же миг бросает на него короткий взгляд. Только, чтобы убедиться — что на него смотрят тоже. Что руки чужие неизменно сцеплены. Что он не понимает ничерта в том, что происходит вокруг и с ним самим тем более. Особенно в ту секунду, когда в опустевшей кухне, оставшись наедине, чтобы помочь с уборкой, Чонвон вновь позволяет мраморным губам обрушиться на свои. Заковать себя в стальной хватке крепких рук и вцепиться своими уже в широкие плечи, словно он без них рухнет, ломаясь в коленях. Запечатать в каждом поцелуе страшный, разрушающий секрет. Он задыхается, когда жалящие поцелуи впиваются в открытую шею, и впервые пытается оттолкнуть. Не потому, что не хочет, а потому что грань, к которой они кубарем катятся, если сотрётся, никогда не вернёт их обратно. И потому, что в квартире кроме них двоих, есть стены, у которых непременно есть глаза и уши.       — Остановись, — вынуждено вымаливает он на слабом выдохе. — Сонхун? Впервые называет по имени, от звука которого у обоих мурашки по коже и оцепенение секундное.       — Нам нельзя, — ему приходится укусить себя за язык, потому что он говорит то, о чём ни разу не думает. Но им вроде как правда нельзя.       — Тебе что-то не нравится? — шёпот теряется в зацелованной шее, пока руки пропадают под задранной футболкой, согреваясь о горячие лопатки. То, что Сонхун никогда не будет его. То, что Сонхун вовлекает его в неизбежный треугольник. То, что Сонхун фактически не оставляет ему выбора. То, как сердце болезненно сжимается от мысли о том, что придётся отпустить. Однажды или сейчас. То, как быстро это всё вихрем закрутилось внутри него и между ними. Сонхун может остановиться. Прямо сейчас и навсегда, Чонвон понимает. Остановить свои чувства не сможет Чонвон. И это он понимает тоже.       — Чего ты хочешь, Чонвон? В тёмно-карих глазах размазанное кровавым по радужке влечение и желание, льющееся обжигающим с губ дыханием. Чонвон смотрит не отрываясь, вдыхает каждый чужой вдох. Сонхун у него вместо воздуха. Скребёт короткими ногтями по плечам, впиваясь в них крепче. Без воздуха люди не выживают. Чонвон без Сонхуна в эту секунду не выживет тоже. Он хватается уже за шею его отчаянно, когда оказывается сидящим на кухонной тумбе, и не отпускает. Берёт всё от единственной предоставленной возможности и дышит Сонхуном, пока может, судорожно вдыхая меж смазанных поцелуев. Отдаёт всё, что в его силах этой ночью. Давно никому не подаренную ласку, топящую его самого уже нежность, накопленные за всё это время чувства. Это всё его и он весь Сонхуна тоже. Пусть и на одну только ночь.              

— — —

                    Которая растягивается на ещё одну. И ещё. Чонвона наизнанку выворачивает в столовой, меж этажей, на лестнице и у ворот. Он грызёт изнутри щёки, чтобы жалко не расплакаться, каждый раз, когда взгляд его ловит крепкие объятия и переплетённые пальцы — не с ним. Каждый раз успокаивает себя, как может тем, что знает всё равно, как эти пальцы ощущаются в его. И на его коже, губах и в волосах. В нём. Он держится на этих редких сворованных встречах, которых становится меньше. В которых нежности почти не осталось, как и ласки. В которых только его чувства бурлят через край за двоих. Сонхун всё реже его целует, бесцеремонно сгребая руками и, как паук в свои сети, затаскивая в ближайший свободный угол. Сонхун всё реже на него смотрит, отводя взгляд в сторону, как только глаза их на расстоянии сталкиваются. Чонвон воет внутри, скулит жалобно и безмолвно. Ночами пустыми глотает слёзы, но продолжает путаться в паутине сильнее. Сам себя в неё глубже закутывает, позволяя хищнику изжирать себя. Безропотно повинуется, склоняя голову, лишь бы только не забыть, как ощущается на коже рваная хватка и мрамор прохладных губ на его безвольно распахнутых. И пятый месяц к ряду учится в этом разбитом и нуждающемся состоянии выживать.       — Туалет на втором. Тихий голос взрывается в голове Чонвона, когда Сонхун проходит мимо него на одном из перерывов. Один. Не оборачиваясь и направляясь прямиком к лестнице вниз. По подоконнику жалобно скрипят ногти, едва не сдирая белую краску. Внутри Чонвона, прямо за рёбрами, точно также скребутся чувства, воя раненными зверями, запертыми в тесной клетке. Он на ватных ногах плетётся следом, слабо осматриваясь по сторонам. Но на него больше никто не смотрит. На него вообще никто никогда так, как Сонхун не смотрел. Словно во всём мире — были только они двое, когда глаза их встречались друг с другом. В этом маленьком мире Чонвон и пытается жить, с каждым днём в себе чувствуя всё меньше на это сил. Ручка двери уборной под его пальцами горит. Ещё месяца два назад — он рванул бы её, сметая всё на своём пути и бросаясь в распахнутые объятия. Пропадая в липких сетях и запутывая в них их обоих. Думая, что им двоим из них не выпутаться. Пока не понял недавно, что жертва — он. Добровольно позволившая себя схватить и распять. Стенка закрытой кабинки под его затылком и спиной ощущается глыбой льда. Как и Сонхун, машинально уже расстёгивающий его джинсы и тычащийся губами куда-то под подбородок. Больше не в призывно открытые губы, стонущие без ласки, а не от неё. Чонвон отворачивается сам, утыкаясь в бездушный металл лбом и закрывая глаза. Позволяя Сонхуну насытиться, прижимаясь влажным от пота лбом к плечу, скрытому задранной к пояснице толстовкой. Он лишь накрывает чужие руки, что держат его за талию, своими, но больше не пытается переплести пальцы, чтобы создать хотя бы видимость разделённых чувств. Не держится отчаянно за запястья, крепко, но осторожно, чтобы не оставить следов. Глотает не стоны, а слёзы, что всё-таки вырываются наружу на пределе по самый конец. И вместе с громким выдохом Сонхуна, позволяет себе едва слышный всхлип, тут же отнимая ладони от прохладной кожи и прилипая ими к стенке кабинки. Чтобы найти новую опору, которой в нём самом и тем более в Сонхуне — никогда и не было.       — Нам больше нельзя, — срывается с его дрожащих губ, когда за спиной вжикает молния.       — Да, я думал о том же, — спокойно отзывается Сонхун, поправляя на нём одежду. Бесчувственно, автоматично, заученно. Чонвон не отвечает ничего, кусая до боли губы, потому, что сказать хочется до разодранной глотки много. Кричать, лупить руками каменную грудь, чтобы такое же каменное в ней сердце хоть что-нибудь да почувствовало. Но он глотает всю эту боль, слова и чувства. Потому, что никому, кроме него самого это не нужно. И никогда нужно не было. Ничего, кроме его податливого тела и ещё неизученной ласки. Как кусок мяса после изнуряющей голодовки. Но и к нему однажды неизбежно вырабатывается привычка. И отторжение. Жалобное: «поцелуй меня,» — тонет в куче невысказанных слов и слезах, когда Сонхун уходит, оставляя Чонвона в кабинке одного, сползающего на пол и зажимающего рот руками, которыми от так и не смог ничего удержать. Потому, что ничего у него в руках никогда и не было.              

— — —

                    Чонвон больше не просыпается в холодном поту от кошмаров, в которых Сонхун целует его. Медленно открывает в темноту комнаты влажные от слёз глаза и лежит, тупо вперившись в потолок, пока не засыпает вновь. В столовой, меж этажей, на лестнице и у ворот, открыто смотрит в глаза, когда те иногда проскальзывают по нему и мимо. Смотрит тяжело, внимательно, изучающе, — теперь он. Заставляя отворачиваться, опускать голову и переводить взгляд в другую сторону. Понять пытается, как за полгода это всё переросло из жизненно необходимой потребности «иметь» в простое и бесчувственное «иметь» в его сторону? И как теперь научиться заново дышать и жить, если воздух его покинул? Бессонные ночи, проткнутые зубами щёки и искусанные в кровь губы. Невозможность смотреть на снова, и кажется только крепче, переплетённые пальцы. Не прекращающаяся резь под рёбрами, за которыми погибают голодные звери, истекающее кровью, умирающее последними ударами по этим чувствам сердце. Постепенно заползающее в трезвеющее сознание понимание. Без воздуха — люди умирают. Но есть и другие запахи, как манящий аромат прошедшего дождя, свеже скошенной травы, любимых цветов или сладких духов. Тёплого молока, напечатанных страниц книг или резких чернил. Мы можем скучать по этим запахам, хотеть вдыхать их вечно, если очень нравятся, сходить с ума в их окружении и отдалении. Но жить без них — можно. Грустно. Хорошо, когда они окутывают приятным облаком, и печально, когда приходится по ним скучать и ждать новой возможности вдохнуть. Но жить. На цветы, даже любимые, какая ирония жизни, но бывает аллергия. И тогда без приятного аромата приходится даже немного страдать. Вдыхая или навсегда запрещая. У Чонвона на Сонхуна — определённо развивается аллергия. Приобретённая, такое сплошь и рядом. И, наверное, это печально. Могло бы быть для кого-то, но Чонвону не нужно искать препарраты, чтобы вылечиться. Чонвону необходимо оградить себя от источника жутких головных болей, постоянных слёз и нехватки дыхания. Чтобы жить дальше. Он сжимает крепче пальцами лямку рюкзака и опускает глаза, когда проходит мимо небольшой веселящейся компании на ступенях университета. Ощущает всей кожей, как кислоту, взгляд глубоких карих глаз, пронизывающий его насквозь. Внимательно наблюдающий, выжидающий ответной реакции, но Чонвон её не даёт. Сцепляет зубы крепко, держится из последних сил, но не смотрит, проходя мимо и поднимаясь к распахнутым дверям. Его лопатки горят от испепеляющего взгляда, и он сглатывает судорожно, но тихо дрожаще выдыхает. Он смог. Не взглянул ни разу, не обернулся, хоть и кожа зудит до сих пор, это нормальная аллергическая реакция и он её стерпит, если получится однажды совсем избавиться. Ему всё ещё больно, тяжело и невыносимо. Всё ещё хочется меж снующих туда-сюда студентов бросить беглый взгляд через плечо. Незаметно. Но он не позволяет себе этого, напролом пробираясь к своей аудитории. И это маленький шаг к огромной победе. Маленький шаг к его нормальной жизни, которую с ног на голову перевернул одним днём тот, кто так и остался смотреть ему вслед, сидя на ступенях, в середине оживлённой компании. Тот, кому Чонвон больше никогда не посмотрит в глаза.