Колыбельная

Ты здесь, мой дорогой, мой родной. Ты заснул — вероятно, на несколько месяцев, я и не жду скорого пробуждения; может, на несколько лет, и они пролетят для тебя, словно миг, вместе с тяжестью в сердце, которая скоро рассеется. Ты ещё спишь, но, когда ты откроешь глаза, в них не будет усталости, горечи, боли, бессилия — только поверь: ничего, что горело болезненно-жёлтым отчаянием. Ты очнёшься, ты вырвешься из нереальности сна или крепко сковавшей тебя пустоты; ты почувствуешь прикосновение, прежде чем сможешь понять, что лежишь у меня на плече, бессознательно держишь меня, будто всё ещё… Нет, я не вправе так безоговорочно верить, что ты меня любишь, мой милый, как если признание не завершилось бы этим ужасным разрывом, как если бы я в ту секунду ответил тебе; но я, знаешь, так хорошо слышу тебя — ты, свернувшись, зарывшись в объятие, и сам укрыл меня этой надеждой. Ты медленно дышишь, и сжатые в тонкую нить напряжения губы едва размыкаются, плечи едва расслабляются — только теперь. Ты скользишь, мягко падаешь ниже, и я опускаю тебя, я бессовестно пользуюсь этим твоим состоянием и провожу по щеке, по нахмуренным, хоть и слегка, бровям, по волосам, прежде так безупречно уложенным, но растрепавшимся, напоминающим ласковый красный огонь. Я касаюсь макушки губами, не в силах сдержаться, и думаю, что ты за это простишь меня, правда ведь? Ты… о, Кроули, ты же всегда почему-то охотно и с лёгкостью меня прощал, а порой вовсе… Я не хочу, не могу думать о недосказанном и незамеченном, несовершённом, непонятом, неизгладимом. Я должен держать, согревать тебя, а не теряться в своих сожалениях, но ты проснёшься — и я расскажу тебе всё, я, наверное, остановлюсь через несколько дней, я умолкну, когда ты настолько же ясно увидишь, что я… я люблю тебя. Я совершенно бесшумно шепчу это, чудом касаюсь сознания, и, когда ты улыбаешься, будто узнав и поверив, я вновь говорю это громче, я мигом сбиваюсь со счёта. Ты спишь, и спустя пару дней наблюдения и ничего кроме (я безвозвратно теряюсь в реальности, если открыто и долго смотрю на тебя, и уж это ты, мой дорогой, должен знать)… что ж, спустя пару дней я читаю тебе книгу. Это поэзия — если ты слушаешь, если ты слышишь мой голос, то всё, что звучит, — о любви; так я снова могу признаваться тебе, выбрав эту лазейку. Страницы едва шелестят, я пролистываю очертания лёгкой, случайной влюблённости, вспышки слепой, обжигающей страсти и тени угасших чувств; но если вижу хоть что-нибудь о связи душ, непременно цитирую каждую строчку. Спустя сотни стихотворений они произносятся очень размеренно, даже напевно, и, раз уж ты спишь, я шепчу тебе нечто едва ли осмысленное — лишь порыв, что-то о соловьях, танце, звёздах, о нас, Кроули. О прощении и осознании, о человечестве, о том единственном выборе, что ты всегда делал, о твоей сущности ангела, что неразрывно сплелась с демонической, и твоей личности, и твоём взгляде, и… гхм… обо всём в тебе, что вызывает во мне множество разных мыслей (подчас совершенно не… ангельских). Я осторожно целую тебя в уголок губ и жмусь к тебе лбом, я не жду ни малейшего отклика, но ты как будто меня оплетаешь — я чувствую, как твои крылья легко задевают мои в недоступном стороннему взгляду пространстве. Я просто тянусь ими к тебе в ответ. Я не знаю, надолго ли наш земной мир, вновь спасённый, останется в хрупкой гармонии и безопасности. Я не могу сказать, станут ли ангелы или сама Она ждать от меня, что я буду всецело им верен. Мы справились, мы снова справились, пусть даже стоя по разные стороны (и я не раз отступался от нашей, но, кажется, она всегда существует, ведь ты меня ждёшь и на ней остаёшься); мы справились, мы едва выдохнули, мы отправили Иисуса обратно в Рай, когда тот сделал выбор, а сами вернулись сюда, в наш, конечно же, наш книжный, и ты забылся сном, вымотанный до предела, но ты улыбнулся — ещё ничего от меня не услышав, ты был со мной, шёл за мной, мой дорогой. Ты здесь — это теперь удивительно, можно ли было надеяться? Но ты здесь — это основа всего. Ты здесь, Кроули, и даже два конца света не в силах нарушить привычный — единственно верный порядок вещей. Если ты проспишь годы, а может быть, десятилетия, как было несколько веков назад, то я встречу тебя, когда мир ощутимо изменится; я догоню тебя, милый, и мы пойдём вместе, как следовало ещё очень давно, и я снова так самонадеянно думаю, что ты простишь, ты простил меня, но в твоём взгляде я видел тоску и тепло. Ведь ты здесь — ты без слов признаёшься, и я учусь это читать, различать, понимать с опозданием в несколько тысячелетий. Ты спишь — и Она ещё не создала ничего более тихого, правильного, настоящего. Ты доверяешь мне: очки брошены где-то у входа, как прежде, и я не могу объяснить это, но я тянусь и касаюсь твоих век, сомкнувшихся, мягких, хранящих внутри сгустки очень красивых огней. Ты ещё не услышал, как я всякий раз растворяюсь в них, но будь уверен, что это случится; о, если позволишь, то я поделюсь с тобой каждой фантазией, но это будет нескоро. Пока, я прошу тебя, не просыпайся: я знаю, что твой полноценный сон во много раз дольше сна человека, поэтому даже не думай раскрыть глаза, непонимающе глянуть наверх и подняться, вскочить, прикрывая смущение резкостью и саркастичным ворчанием. Спи, мой родной, и забудь обо всём мире, а я опять нашепчу-напою тебе что-то, что сможет прогнать ещё не подступивший кошмар. Ты же знаешь: я здесь. Я тебе обещаю. Я буду здесь.