Эмоциональное безразличие — признак проституции

      Когда Сынмин предложил развлечься, Минхо не думал, что это будет что-то такое за гранью, ну что-то такое, отчего глаза на лоб полезут. Минхо думал, что они тихо посидят, попьют кофе и купят онигири с лососем и сливочным сыром. На крайний случай — сходят в бар, где Минхо бы заказал один коктейль, который растянул на весь вечер, потому что не любитель.       Минхо по жизни домашний. И Сынмин ему тоже казался таким. До сегодняшнего вечера.       — Почему тот парень голый? — Минхо щурит глаза в надежде, что ему кажется. — Боже, правда ведь… И сидит на каком-то другом парне.       Сынмин тихо усмехается, смотря на друга через плечо. Ему думается, что Минхо не хватает шали на плечах.       — Ты правда не понимаешь или притворяешься? — интересуется он, нетерпеливо постукивая пальцем по столешнице. Бармена отчего-то нет на месте.       — Ты привел меня в какой-то блядушник, — Минхо сидит на барном стуле, как на стуле позора. Ссутулившись, ковыряет в полумраке кожу на пальце, держа руки прям у лица. Колпака на голове не хватает. — Элитный блядушник, — отрывается от своего занятия, обиженно смотрит на Сынмина и вновь оглядывает помещение.       Богато, но совершенно безвкусно. Минхо фыркает. Он лениво смотрит на всю эту вычурную мебель и таких же вычурных полуголых персонажей. Не замечает, как Сынмин, шлепая подошвой кроссовок, уходит на поиски бармена, выкинув лёгкое: «Сейчас приду, жди здесь». Но замечает одного парня, сидящего в углу на диванчике. Минхо видит в нем брата по несчастью. Минхо чувствует, что его тоже сюда притащили. Минхо направляется к нему.       Парень что-то печатает в телефоне и не сразу обращает внимание на подошедшего к нему Минхо.       — Приве-ет… Не против, если я тебя угощу? — неловко, но задорно начинает диалог и этим слегка напрягает несчастного.       Телефон прячется живо в пальто, а лицо испуганно поднимается. Сам парень выпрямляется, раскрываясь в плечах. Он как-то легкомысленно кивает головой и поднимается на ноги.       Минхо отмечает их разницу в росте… И плечах… И даже ладонь у него намного больше. Он нежно берет Минхо за предплечье, спускается к запястью и пальцам, переплетает со своими. Тянет в сторону другой барной стойки, что находится где-то в глубине клуба; чтобы туда попасть, нужно пройти мимо миниатюрной девушки с бейджиком. Та с улыбкой их пропускает и желает Минхо приятного вечера. Минхо благодарит и по привычке бросает «И вам».       Тяжелые двери пускают их в ебучее подземелье, где душно, шумно и дышать совершенно нечем. Здесь пот смешивается с парфюмом, а алкоголь со слюнями. Освещения будто еще меньше, а людей еще больше. Минхо не успевает и оглядеться.       Этот несчастный незнакомец подлетает к бару, показывает пальцами «два», указывая на Минхо. И Минхо, как дурак, машет рукой от неловкости, когда на него смотрят. Бармен кивает и показывает на пальцах «три». Здесь общаться только так. Незнакомец тянет в сторону комнаты, видимо, третьей, успев поблагодарить кивком головы.       В комнате намного тише. Музыка отчаянно бьется о стены с другой стороны.       Парень садится на мягкий кожаный диван и хлопает рядом с собой, предлагая Минхо присоединиться к нему. Двери сзади открываются — бармен ставит поднос с двумя бокалами, упаковкой салфеток и презервативом. Минхо думает, что ему показалось и это просто шутка или буклетик. Объемный буклетик. Он косится на поднос, стоящий рядом на столе, пытаясь рассмотреть.       Двери закрываются, и Минхо уже не хочет садиться.       Пальто, которое почему-то вовсе не напрягало, сейчас начинает напрягать. Чужие пальцы тянутся к пуговицам — Минхо сглатывает. Одежда там точно есть. Должна быть… Ну кто носит обтягивающие черные джинсы, что отчетливо видны, тяжелые на вид ботинки и без верха? Странное сочетание, думается Минхо, но ботинки выглядят так стилево, что он был бы не против, если бы эти ботинки прижали его к земле. Вытряхивает эту мысль из головы стыдливо.       Полы пальто распахиваются. Удивление вырывается изо рта неожиданно. Портупея обвязывает голую грудь, а ебаная пирсуха подмигивает и добивает окончательно. Минхо бы сполз, как чужое пальто с дивана, если бы мог.       — Не думал, что так рано подцеплю клиента, — откидывается назад и кивает в сторону бокалов. — Подашь?       Послушно подает и стоит рядом глупо. Любуется, как губы смыкаются, кадык напротив дергается.       — А мне нравится, как ты властно пялишься, — оставляет стакан на маленьком столике и подыгрывает. Придвигается и смотрит совершенно невинно, пока Минхо над ним возвышается, будто Минхо не меньше его, а наоборот, крупнее раз в десять. — Я, кстати, Чани, но для тебя могу быть кем угодно.       — В каком плане? — выгибает бровь и почти насмешливо спрашивает не сводя глаз с Чани. Мысленно смакует имя, пытаясь тщательнее его распробовать: Чани-и, Чан, Чани, Ча-ани.       Лицо напротив, прикусывая губу, на мгновение задумывается.       — В любом плане, — с откровенным намеком. — Но мне больше всего нравится на столе и догги-стайл. Полный контроль со стороны партнера, — тон становится мечтательным, и у Минхо начинает чесаться где-то в груди. — Долго еще будешь просто смотреть?       Минхо бы хотел сказать, что всю оставшуюся жизнь, если можно. Но вместо этого просто садится рядом. Там медом не намазано, там даже не нагрето, однако думается, что заставлять ждать такого красивого парня, который, к тому же, любит полный контроль со стороны партнера, а Минхо, как удачно, любит в своей жизни больше всего доминировать, будет некрасиво.              Чани многого не нужно — седлает бедра, будто было получено разрешение для начала действий.              Тяжесть чужого тела не в тягость, отчего-то приятно. Руки тянутся к талии, чтобы скинуть, однако желание заставляет их там остаться, и Минхо в смятении сжимает пальцы. Тепло, нежно, любопытно. Поднимается, играет на ребрах, собирая блестки с кожи к себе. Жмет чуть сильнее — Чани ластится.              — Громко или тихо? — дежурно спрашивает он и этим выводит Минхо из особо транса, в который тот завелся.              — Что? — Минхо чувствует, как жмут джинсы. И чувствует, как жмет Чани.              — Со стонами или без? — он кладет ладонь Минхо к себе на член, толкается и выдыхает полустон, прикрывая веки. Его грудь вздымается. Минхо хочет укусить — уткнуться лицом, укусить, поцеловать, зализать. — Будем со стонами, если что скажешь.              Минхо пьяно ухмыляется, будто уже не здесь головой. Сжимает чужой бок в одной руке и давит на член другой. Собирает пальцы в кулак и водит костяшками по головке. Чани двигается ближе, тяжело вздыхает на ухо, задевая носом завиток. Сдавленно просит расстегнуть ширинку, когда давление лишь усиливается.              Молния трещит. Джинсы спускаются с облегчением и прущим желанием. События развиваются так стремительно, что Минхо не успевает насладиться чужой длиной в своей ладони. Смутно отображает, как свои же пальцы жмут на головку, растирают смазку с легким запахом, что быстро теряется в древесном одеколоне Чани. Сердце ритмично бьет в грудину.              Эфирные стоны летают подле — дурманят, голова кружится. Минхо в тяжелой нужде тянется к пухлым губам с блеском, но соскальзывает и лишь мажет по щеке криво. Чани хватает его лицо указательным и большим, причиняет дискомфорт. Он плавно толкается бедрами, сдвигает брови вместе и, не контролируя силу, сжимает пальцы. Лицо его искажается от пойманной нирваны. Скулеж вылетает прямо в пересохшие губы Минхо, все еще пытающиеся клюнуть чужие.              — Никаких поцелуев, — выбивает из себя слова и запрокидывает голову назад.              Минхо от запрета коробит. Ему нельзя запрещать. Волна легкого негодования поднимается по позвонкам, бежит по выступающей вене на шее, по которой Чани проходится носом. Взгляд становится острее — хмурит брови, желая запрет обернуть в свою пользу. Пережимает основание члена и ухмыляется, когда тело напротив натягивается как струна.              — Котенку это не нравится? — Чани тяжело дышит и пальцами хватается за плечи. — Кончу я — кончишь ты, — Минхо дразнится лишь сильнее.              Недовольство проскакивает на лице напротив, вроде бы, мимолетно. Минхо подмечает и сдавливает чуть сильнее, поднимаясь медленно к головке. Глаза закатываются.              — Если заставишь меня кончить со звездами перед глазами, я тебя поцелую, — шепчет Чани, забрасывая удочку.              Минхо заглатывает крючок сразу.       Чани ребрами бьется о стол. Покрасневшие пальцы пробегаются по талии, плывут дальше и ладонь жмет на поясницу. У Чани вырывается стон. Фольга мягко рвется и прилетает на поднос, что прямо у лица. Минхо входит с блаженством, бесстыдно вырывающимся из приоткрытых губ.              Чани принимает его легко. Чувствует член Минхо явственно, почти особенно. Возможно, потому, что большой. Чувствует себя таким заполненным, что вмиг проскакивает дурная мысль — без презерватива было бы ярче. Дурость выбивает толчок. Чани сжимает кулаки и жмурится. Точно ярче. Чужие руки, будто в попытке успокоить гладят грудь, лезут под портупею, сжимают грудь и беспорядочно играются с пирсингом, который лишь усиливает все ощущения.              В какой-то момент Чан ловит себя на том, что стонет почти натурально, совсем немного себе подыгрывая. Между толчками оборачивается и цепляет пыхтения сзади. Чужие вздохи почти приятны сердцу. Чан удивленно вскидывает брови и жмурится, стоит Минхо ускориться. Чужая рука, усеянная венами, аккуратно ложится ему на шею, поглаживая. Фаланги гладят подбородок.              Чан, возможно, впервые в своей жизни хочет, чтобы продолжили. Он пытается удержать все ощущения и стихийно хватается за ускользающие пальцы. Это для него что-то новое. И это что-то новое нарушало все его принципы, которые он построил для своей же безопасности в этом месте.              Чан любит секс, поэтому и пришел сюда. Чан наивно полагал, что если совместить приятное с полезным — хобби с работой, то будет все по жизни гладко и сладко.              Однако с каждым клиентом он чувствовал, как начинает терять себя. Он разрушался на своих глазах. Секс становился чем-то невыносимым и тягостным. Чан чувствовал не тот самый приятный и привычный ему экстаз, а лишь то, как чужой член проникал в него, долбился в него и выходил из него.              Перед тем, как прийти сюда, Чан знал, что будет игрушкой, что будет арендовать свое тело незнакомцам, помогать им кончить и почувствовать себя где-то на вершине, хоть и самим придется спуститься для этого в преисподнюю. Чан знал и был согласен. Был согласен лишь потому, что не мог представить, какая реальность дерьмовая и какие люди отвратительные в действительности, в темноте, где общество не видит и не слышит их. Чан разбил себе колени, когда упал на пол в гримерной комнате после очередного клиента и когда до него дошло. Чан разбил себя.              Так и появился Чани. Чани, которому было эмоционально безразлично на всё и всех. Непрерывная и постоянная отдача себя для Чани норма, когда для Чана это что-то нестерпимое и по сей день. Чани — продажный сладкий мальчик для всех желающих с деньгами. Чани — профессионал своего дела, знающий, как застонать так, чтоб отвалили больше.              Чани помог Чану привыкнуть — к грязным рукам, липким взглядам и легким деньгам — и заставил остаться. Чани принес строгие правила в жизнь Чана, которые запретил нарушать. Чан был согласен на все, лишь бы выжить. Даже на провалы в памяти.              Все было кошмарно просто.              Эмоциональное безразличие — признак проституции.              Кто тебя хочет трахнуть — безразлично, только бы заплатили. Как тебя хотят трахнуть — безразлично, только бы не переходили границы и не лезли, блять, целоваться.              Чан считал поцелуи чем-то особенным. Хоть это и было забавным, шлюха бережет каждый свой поцелуй как зеницу ока, но раздвигает ноги каждому желающему. И все же Чан считал поцелуи для себя особенным и дорогим удовольствием, потому и целовался очень редко, почти никогда.               Эмоциональное безразличие — признак проституции.              Чан любил целоваться с чувствами и мерцанием в сердце, но не обычным, которое на работе каждый раз получает, а с таким редкостным, несравненным и даже диковинным. Мерцание, что запускает определенный человек с определенным набором того самого подходящего.              Эмоциональное безразличие — признак проституции.              Чан выбирал, кого поцеловать. Но не выбирал клиентов. Потому и не привязывался и ничего ни к кому не чувствовал, запрещал. Отделял себя со слабым сердцем от тела с Чани. У Чана есть постоянники, но никогда не было и не будет любимчиков среди них. Это железобетонная установка.              — Если заставишь меня кончить со звездами перед глазами, я тебя поцелую.              Чан чувствовал, как Чани стоит где-то в тени. Чан чувствовал чужие руки на себе, приносящие не только своему хозяину удовольствие, но и Чану, теплое дыхание за ухом, в котором пробивалась ломаная похвала, и член в себе, двигающийся слишком, блять, хорошо, чтобы принимать все происходящее за реальность. Неоднозначность била по голове, и все же Чан догонял желанный оргазм.              — Ты близко, котенок? — шепчет Минхо и ведет рукой по бедру.              Чан судорожно кивает и прогибается в пояснице, когда фрикционными движениями ему помогают поймать звезды. Волнение охватывает ноги, а после и все тело. Чан стонет в голос и кончает, теряясь где-то в темном всепоглощающем пространстве. Комета пролетает совсем рядом, оставляя свой мягкий след. Минхо поглаживает его, ловит дрожь ладонью и к себе жмет.              Когда Минхо аккуратно выходит из Чана, Чан чувствует облегчение с мельтешащей потерянностью от чего-то нового, что живо и активно селится в нем. Минхо начинает ухаживать за ним. Человеческое отношение, что должно быть, по сути, всегда, Чана напрягает и потерянность его лишь тяжелеет. А Минхо не отступает — помогает одеться и усаживает на диван, спрашивает про самочувствие, про салфетки и понравилось ли ему. Чан заметно расширяет глаза. Минхо хватает упаковку влажных салфеток, вытягивает пару и вытирает свои руки, после берет новую и тормозит с ней у живота Чана.              — Я могу… — не знает, как корректнее спросить, и мнется от этого глупо, — ну… Пройтись?              Чан кивает. И с любопытством наблюдает за тем, как Минхо протирает его осторожными движениями, стараясь убрать всю сперму. Чану думается, что он самая настоящая шлюха, раз так по-дикарски удивляется вниманию после секса… Ведь у них так не принято… Может, на скидку рассчитывает?..              — Так ты в порядке? — Минхо вновь становится неловким.              — Я должен тебе поцелуй, — Чан тоже становится неловким.

***

      Только выйдя из клуба, Минхо начал осознавать: он вышел из самого настоящего борделя. Удивленно оборачивается на неоновую вывеску, ахает картинно и смотрит на разморенного дорогим удовольствием Сынмина. Тот достает пачку сигарет, довольно закуривает и вдыхает прохладный ночной воздух так, будто освободился от многолетних оков. Запах табака проникает в нос, и древесный одеколон Чани пропадает, не оставляя и намека на себя. Минхо разочарованно задирает голову и стенание вырывается из него.              В этой адской дрочильне он оставил месячную зарплату, заплатив по карте за два коктейля, и все время улыбался так, будто купил сраный диснейленд. Он поблагодарил бармена и засеменил к выходу. И ладно бы это было все, что он там оставил. Вдобавок пришлось отцепить от себя сердце, раскрыть грудину и вручить этот грустный маленький комок в нежные руки Чани. Тот ведь еще его принял, мерзавец бессовестный… И грациозно зашагал до выхода из комнаты, захватив с собой свое пальто.              Минхо остался один, совершенно голый на чувства.       — У кого ты был? — спрашивает Сынмин с искренним интересом, когда они не спеша двигаются по улице.              — Чани, — чересчур особенно слетает с губ его имя.              Сынмин останавливается.              — Сра-ань! — он распахивает глаза. — Скажи же, что он ужасно хорош… Я брал его на прошлой неделе.              Минхо не останавливается; думается ему, что если притормозит, то даст Сынмину в кадык. Обиженно вытягивается и перебирает ногами чуть усерднее обычного. Реагирует так, будто сказали что-то мерзкое в сторону самого драгоценного.              — Да, хорош, — бурчит он, когда Сынмин его догоняет.              — Тебе не понравилось? Или расстроен, что так дорого? — в руке появляется мятая пачка, и Минхо нетипично лезет к ней тоже. Выхватывает сигарету под вопросительный взгляд. — Окей… Закрыли тему.              Тема была закрыта. Закрыта. Все.              Но Минхо вновь и вновь к ней возвращался на протяжении нескольких дней, а потом и недель. Чани возникал в голове внезапно. Сначала случайно и ненавязчиво, а потом слишком уж привычно. Привычно так, что это стало рутиной — думать о Чани, о блестках, что он оставляет после себя, о чувствах, что он оставляет после себя. Минхо думал о своем сердце в его руках: выкинул ли Чани его, растоптал ли или оставил в своем блядушнике в гримерной комнате на полке. Хотелось верить, что Чани помнит, хранит и ждет. Ведь и Минхо ждал очередной встречи. Но приходить с пустыми руками не хотел, поэтому брал дополнительные смены и работал, работал, чтобы прийти к Чани вновь с Сынмином под боком или без. Неважно. Хотелось просто прийти.              Минхо вспоминал про пухлые губы с блеском, когда после очередного рабочего дня заваливался на кровать, стаскивал с себя джинсы и обхватывал еще мягкий член. Он стонал в рукав толстовки, прикусывал манжет и прогонял снова и снова те чарующие звуки. Минхо понимал, что ему до одержимости было два шага, и, возможно, он повернул в своей жизни куда-то не туда. Но сердце вопило, что очень даже туда, невообразимое счастье шагало где-то рядом.              Минхо никогда не думал, что влюбленность так сильно отравляет голову.              Подписка на аккаунт борделя в инстаграме стало спасением и отдушиной — Чани иногда мелькал в историях и постах. Его там называли артистом. Минхо это забавляло. Да, Чани точно был артистом. Несравненным и блистательным.              Минхо очень ждал выступления Чани в комнате номер три.              В комнате номер три и правда Чани чаще всего выступал. Но ждал ли он там Минхо?       — Я люблю быстро и тихо.              Чани послушно кивает и снимает кожаные шорты. Вздрагивает, когда слишком уж холодные и длинные пальцы притягивают к себе. Чани садится на колом стоящий член с пустой головой. Там белый шум и ветер проносится. Чани поджимает губы, когда в нем начинают двигаться. Запрокидывая голову, думает о том, что потолок в этой комнате следовало бы помыть или хотя бы протереть влажной тряпкой, какие-то красные разводы на нем — и непонятно отчего. Ему задирают белую майку, натыкаются на пирсинг и проходятся языком. Чани дарит клиенту ухмылку и закусывает губу. Черт, забыл нанести блеск.       Минхо в супермаркете останавливается у круглой корзинки, где тысяча и одна гигеничка лежит. Ворошит пальцами и улыбается, когда натыкается на красный колпачок. Выхватывает его и рассматривает.              — Лучше возьмите зеленую, — подсказывают сбоку. — Эта не очень.       — Если заставишь меня кончить со звездами перед глазами, я тебя поцелую.

— Я должен тебе поцелуй.

      Помада вылетает из рук.              Минхо оборачивается и видит перед собой Чани, действительно Чани. Тот ему неловко улыбается пухлыми губами и с тележкой, что полна продуктов, проходит мимо. Минхо крутит головой, чтобы проследить, чтобы посмотреть на него еще. Он наблюдает, как Чани рассматривает полки и хмурится, решая сложную дилемму у себя в голове. Минхо встревает.              — Извини… Те… — Минхо боится прикоснуться к нему и от нервозности цепляет кожу у ногтя.              Чан дарит ему свое внимание, и Минхо визжит сердцем.              — Вы меня помните?              — Нет, — Чан смотрит прямо в глаза, и его ответ не подлежит сомнению.              Тревога начинает подниматься от того, как Чани продолжает смотреть. Так смотрят на незнакомца, которого впервые в жизни встретили случайно в супермаркете. Так смотрят на человека, который начинает действовать на нервы. Минхо тушуется и лишь усерднее пытается оторвать кусок кожи с пальца. Отпускать Чани не хочется совсем, но ситуация того требует.              — Я должен тебе поцелуй, — выпаливает Минхо почти дико. — Точнее, вы так сказали тогда, но я отказался.              Чан вздыхает.              Эмоциональное безразличие — признак проституции.              Чани вновь намудрил. Почему это «вновь» вновь приходится расхлебывать Чану — непонятно.              Одно понятно точно — этого несчастного не помнит вообще. Ну еще бы он помнил. Сейчас сезон, и деньги рекой. А если деньги рекой, то и неважно, сколько клиентов за ночь — много или слишком много. У Чана новая машина и это самое главное.              Он напускает на себя максимально отстранённый вид и еще раз вздыхает, всеми способами пытаясь оттянуть ответ.              — Извините, — тот опускает голову, усмехается с самого себя и снова смотрит на Чана — грустная улыбка и печаль во взгляде. — Я близко к вам больше не подойду. Обознался.

— Ты близко, котенок?

      Рука с витиеватыми венами протирает живот салфеткой. Острый нос у шеи вбирает запах шумно. И прущая неловкая заботливость после секса, которая у этого несчастного в приоритете.              — Почему ты отказался от поцелуя? — бросает Чани в спину.