Обещай

Запах сигарет заставляет Софу чихнуть пару раз звонко-пронзительно, разрезая стойкий воздух тихого подъезда вместе с приглушенным смехом друзей Ярослава, которые, обменявшись парой слов, согласованно тушат бычки о перила, выкидывая их в неизвестном направлении. Все-таки здоровье сестры лучшего друга важнее минутного удовольствия. Она маленькая, по сравнению с их вытянутыми телами, загораживающими тусклый свет единственной доисторической лампочки, свисающей с потолка, что называется, «на соплях» — вот-вот да и упадет. Немытые ступени, оббитые множеством подошв, что успели истоптать этот дом вдоль и поперек, тоже не доставляют большого комфорта. «Вся задница уже квадратная», — вертится у всех на языке, но никто не осмеливается сказать: навряд ли потом Ярослав оценит, что его десятилетняя сестра ругается не хуже всякого зэка, отсидевшего не меньше трех лет. — Ско-оро он там? — тянет девочка устало, мотыляя ногами в разные стороны и внимательно разглядывая маленьких голубых бабочек на своих сандалях. Школьный портфель с какими-то глупыми диснеевскими принцессами (Баярунас наотрез отказывался признавать, что они «глупые», и всякий раз уверял, что сам бы с удовольствием такой носил) стоит возле нее полупустой, потому что свой обед в виде двух небольших бутербродов она по равной доле разделила с двумя друзьями брата, а две маленькие тетради не представляли большой ноши. — Черт его дернул попереться в этот магаз! Сходил бы потом, ну или отдал бы ключи. — бормочет один из них, присаживаясь возле Софы, и та глухо стукается виском об его плечо, прислоняя голову для точки опоры. Полчаса ужасного ожидания были мучением для двух семнадцатилетних парней, что уж говорить о маленькой девочке, которая удерживала себя от того, чтобы не закатить истерику. Как же все-таки плохо, когда родители уезжают куда-то надолго! Нет, конечно, она до смерти любила старшего брата, но вот его подобные выходки… — То-то ты его не знаешь. У Ярика слишком переменчивый характер. — отвечает второй (тот, что все еще стоит, упершись поясницей в перила), скрещивая руки на груди и взмахивая одной ладонью к потолку. Сон отходит на задний план довольно быстро, но Софа старается не подавать виду: все также трет пальцами глаза, притворно зевая, потому что знает, что взрослые не станут обсуждать какие-то серьезные или даже обидные про другого человека темы в присутствие здравомыслящего ребенка. А так, «находясь в полудреме», она ничего и не запомнит. — И с пивом у него также было, помнишь? Купил ящик и в итоге все вылил, потому что не та марка была. — Ой ладно тебе, у него просто был пубертатный период. У тебя, кстати, тоже такое бывает, так что не надо. — встает на защиту Ярослава другой, осторожно приобнимая Софу за плечо, чтобы та ненароком не начала заваливаться в сторону. — Хуже только его попытка выброситься из окн-… — Ты с ума сошел о таком говорить? — шипит в ответ его друг, показательно указывая напряженно вытянутой рукой на девочку, едва удержавшуюся от внезапной дрожи неожиданности. — Она спит, успокойся. Если ты ее сейчас разбудишь, то сам будешь ее истерики терпеть, а я пойду на улицу курить. — язвит первый, но все же не без опаски заглядывает в лицо Софы. Она старается расслабиться как можно лучше, пытается успокоить дыхание и привести его в норму, «в стабильность», как говорил ей всегда Ярослав. И, кажется, ее маленькая актерская игра срабатывает: оба выдыхают почти синхронно, и один вопросительно кивает второму, предлагая продолжить. — Не, я знаю, что это давно было. Ему то ли тринадцать, то ли вообще двенадцать было, без понятия в общем. С девочкой из лагеря решил отношения строить: нет, ну, конечно, у них там еще на месте какой-то курортный роман случился, но они решили продолжать его и вне… — он раздвигает руки в разные стороны. —… Вне рамок лагеря. Ну и короче чего-то она там его бросила, и он решил пойти выпрыгнуть с балкона. — Почему передумал? — спрашивает стоящий, и Софа готова почти пискнуть от обиды, разреветься и побежать в неизвестном направлении, надеясь случайно столкнуться с братом. Нельзя, нельзя, как они могут так легкомысленно отзываться о собственном друге, с которым знакомы почти всю свою жизнь? Она слышит, как чиркает спичка, и подъезд вновь наполняется запахом табачного дыма. — Не знаю, песенки послушал и успокоился. Дай я разок затянусь. — просит первый, чуть подаваясь вперед и, похоже, забирая из чужих пальцев сигарету. Девочка слышит свист медленно втягиваемого воздуха, чувствует неприятное жжение где-то в легких и внезапно чихает, подпрыгивая на месте. — Будь здорова! А вот, кажется, и брат твой. В самом деле: раздается писк открываемой двери, и по лестнице торопливо взбегает Ярослав с небольшим пакетом продуктов в руках. Он улыбается, по очереди пожимая руку друзьям, и, обменявшись с ними парой житейских фраз, наконец отпускает их с «поста», осторожно вкладывая маленькую ручку сестры в свою. Софа не противится, но при этом и не выказывает никаких признаков одобрения, лишь опасливо поглядывает снизу вверх, пытаясь разглядеть в улыбчивых чертах брата следы боли или попыток себе навредить. Да, пусть она была слишком маленькой и, по мнению взрослых, «слишком глупой, чтобы понимать какие-либо риски», о таких случаях была наслышана даже больше, чем взрослые — ныне в школах новости распространяются со скоростью света, да так, что и не замечаешь, в какой момент оказываешься в них втянут. —… Как прошел учебный день? — доносится до нее мягкий голос Ярослава, по всей видимости, заметившего странную перемену в сестре, и они вступают в неторопливый и легкий диалог, рассказывая, как у кого прошел сегодня день. Под аккомпанемент эхо они взбираются на седьмой этаж, и только Баярунас проворачивает небольшой ключ в замочной скважине, при этом о чем-то насмешливо рассказывая, как вдруг Софа тихо-тихо и неуверенно у него спрашивает: — Зачем ты пытался сделать себе больно? — и это вводит его в такой ступор, что ключ так и остается повернуть на три четвертых, а сам он оборачивается к сестре через плечо, горько-натянуто улыбаясь. — Ты о чем? — испуганно спрашивает Ярослав и силой заставляет себя повернуться обратно, спрятать волнение поглубже в душу, чтобы даже сестра не смогла до него достать, и доворачивает ключ, открывая дверь нараспашку и пропуская Софу первой кивком головы. Но та непреклонно остается на месте, сжав руки в маленькие кулачки и стиснув зубы так, что начинают двигаться желваки. Ей обидно, до слез, до истерики обидно, что все вокруг знают о таком недуге ее брата, а она впервые слышит. — Давай же, заходи. — не теряет он надежды на то, что этот разговор растает в воздухе. — А если бы ты умер? Если бы ты правда прыгнул? — спрашивает она надрывающимся голосом, обиженно шмыгая носом, и ее кукольные глаза наполняются хрустальными слезами, скатывающимися неровными дорожками по пухлым щекам. Софа отступает на шаг назад, когда Ярослав протягивает к ней руку, и уже в самом деле плачет, всхлипывая через каждое слово. — Почем-му они… Они знают, а я-я не знала? Разве ты хоте-ел… Ум-мереть? — Софа, пожалуйста, пойдем в дом. — умоляет Ярослав, чувствуя, как стыд подкатывает к горлу непреодолимым комом, угрожающим перекрыть ему доступ к жизни. Возможно ли вообще объяснить маленькой сестре, что он не рассказывал ей не потому, что не хочет или по какой-нибудь иной причине, а просто потому, что не хотел подобных сцен. Не хотел, чтобы кто-то жалел его, осуждал или ругал за почти совершенную попытку самоубийства, причем осознанную. Но ведь он не умер, так?.. — Софа… — Как я могу тебе верить, если ты даже это мне не рассказал? — выкрикивает она и заходится громкими рыданиями, закрывая лицо руками, а Ярослав падает перед ней на колени, чтобы быть с сестрой одного роста, и обнимает-обнимает-обнимает, бережно прижимая груди и тем самым давая услышать быстрый стук сердца, мол, слушай, смотри, я все еще здесь и я все еще жив! Софа обвивает шею брата маленькими ручонками, всхлипывая ему куда-то в шею, и запоздало слышит его умоляющее: — Только не говори родителям. — прежде чем на его лице вновь светится улыбка.

***

— Как дела в школе? — интересуется равнодушно мать, протирая сухим полотенцем вымытую посуду, и Ярослав отвечает ей что-то вроде: «В порядке» — при этом слегка улыбаясь уголками губ, но только Софа видит, как тот вздрагивает, когда взгляд родительницы переметается с него на сестру. Она же еще маленькая, что является самым большим риском: девочка не понимает, под какую угрозу поставит старшего брата, если хотя бы слово промелькнет о том, что он пытался с собой сделать. Суп во рту сразу становится пресным, да и аппетит пропадает, но Софа знает, что у нее нет другого выбора, кроме как, набрав еще одну ложку, сунуть ее в рот, перед этим сказав то же, что и брат, и наконец заметить его облегченный вздох. Кажется, с этого и начинается взрослая жизнь — с первой тайны от родителей.

***

Сумерки поглощают Петербург в свои холодные объятия: периоды белых ночей давно закончились, поэтому теперь ощущение времени по свету за окном стало более восприимчивым. После десяти все в квартире смолкает, и лишь ближе к одиннадцати часам раздаются тихие «шлеп-шлеп» босыми ногами по холодному полу и скрип двери в комнату Ярослава. Он поворачивается на другой бок, до сих пор не уснув после отбоя, и кое-как видит в темноте очертания фигуры сестры, маленькой и беззащитной. — Опять кошмары? — спрашивает Баярунас, замечая слабый кивок, и двигается ближе к стене, открывая одеяло. — Запрыгивай. — и Софа правда привычно запрыгивает к нему, да так, что пружины скрипят, и тут же прижимается к теплому телу брата, пряча взгляд где-то в шее, щекоча ту дыханием. Своеобразная берлога из одеяла закрывается обратно, и Ярослав поудобнее устраивает голову на подушке, прикрывая глаза в сладкой полудреме — заснуть окончательно пока что не получается из-за слишком тяжелых мыслей, переполняющих итак уставшую голову. — Ярик… — вопросительно шепчет Софа, проверяя, спит ли брат. — М? — гундит ей в ответ Ярослав, смешно приоткрывая один глаз (какая жалость, что в темноте этого совсем не различить!) — Мне снилось, что ты умер. — выдает она честно и ближе прижимается к нему, закидывая ножку на его бедро. Баярунас открывает и второй глаз, словно в замедленной съемке моргая, и внимает торопливому рассказу сестры. Ее будто бы вот-вот должны прервать, запретить говорить, поэтому она старается уместить все в строго отведенное ею самой время. — Что мы с мамой вернулись домой, а ты лежишь на своей кровати и не дышишь. Она вызвала врачей, врачи признали твою смерть из-за чего-то, но я не помню, из-за чего, а потом были похороны, жуткие такие и темные. Ты был в гробу с закрытыми глазами и цветами на груди. Я хотела к тебе подойти, но ты был уже под землей и тебя начинали закапывать… Я так не хочу, чтобы ты умирал. — внезапно выдает Софа. — Я и не умираю вроде. — хохочет тихо Ярослав и почти чувствует укоризненный взгляд сестры снизу вверх, оттого спешит зарыться пальцами ей в волосы и зашептать успокаивающе, смотря в стену. — Я не знаю, почему я тогда решить прыгнуть. Знаешь, мне просто было обидно: я успел построить с ней столько планов в своей голове, уже представлял, как у нас будет до-ом на берегу моря, две морские свинки и ребенок… — Софа на этом моменте сдавленно хихикает, и Баярунас внутренне торжествует, продолжая. — А тут она пишет мне, что ничего не может быть. Я хотел, чтобы ей тоже было больно, ведь нечестно же, когда в отношениях страдает только один. — Но хорошо, что у тебя слишком доброе сердце и поэтому ты решил не производить месть на самом деле. — выдает сестра, чем вызывает у Ярослава сдавленный смешок: да, хорошо, пусть будет так. — Но ты ведь теперь так не думаешь, да? Ты больше не хочешь выброситься из окна? — Не хочу, не хочу… И вообще, кто тебе это все рассказал? — осознает он и чуть отодвигается, чтобы вглядеться в глаза сестры, хотя та прячется, отрицательно бодаясь головой в его грудь. Но и слов не надо, Ярослав прекрасно может понять, кто именно решил обсуждать такое при его младшей сестре, и уже представляет, как будет разбираться с этими недосплетниками. Ведь толком-то они не сделали ничего дурного, так, просто заметили, и все же в следующий раз им придется придержать язык… Хотя, Ярослав почти уверен, после этого разговора у него станет на двух друзей меньше. — Спи, поздно уже. — Пообещай мне, что не умрешь. — жалобно шепчет Софа, и новые приступы рыданий подступают к глазам: Баярунас может различить это по опасно-предупреждающим шмыгам красного носа (и как только мать не заметила этого?) Девочка понимает и знает, что просит почти невозможное: каждое живое существо однажды умирает и отправляется или в загробную жизнь, или перерождается — это известно всем без исключения, в том числе и ей. Но стоило только закрыть глаза, и перед взором у нее брат в деловом костюме и в гробу из темного дерева, расписанного как-то необычно, и венком на груди, олицетворяющем жизнь. Как можно думать о жизни на смертном одре? — Не умру. — обещает спустя несколько минут молчания Ярослав, крепче прижимая к себе сестру, словно боясь, что еще мгновение, и она выскользнет из его рук, исчезнет или пойдет и расскажет все старшим. Нет, нет, он уверен, что его добрая, милая сестра не способна на такую жестокость, и один небольшой камень все же падает с груди. Баярунас, кажется, впервые за долгое время вдыхает полной грудью, чувствуя далекий-далекий вкус свободы и спокойствия. Однажды где-то там начнется его новый этап и все будет хорошо, а про историю с окном он будет вспоминать с улыбкой. Но пока Ярослав лишь засыпает в обнимку с сестрой, чувствуя ее надежные объятия на своих плечах.