«Жаровня»

      Карл не был трудным подростком. Он был воспитан так, что принимался за любую работу, за которую он возьмется. Правда, родители все время оттягивали его от посвящения в работу на заводе, так как считали, что это для него слишком опасное поприще. И на этом фоне у них часто возникали конфликты — Карл стремился помогать отцу, а тот его все время прогонял и говорил, что тот «еще маленький».       Юноша никак не мог смириться с тем, что он был для отца «маленьким». В конце концов, ему было почти семнадцать лет, и он был вполне себе самостоятельным парнем. И он не видел никакой разницы между тем, чтобы помогать маме пропалывать грядки, и тем, чтобы отливать металлические предметы в литейной — тем более что он раньше это много раз видел, как отец это делает. Он не видел в этом ничего сложного. Всего-то дел — сделать шаблон, поставить его в литейную машину, а дальше машина сама зальет материал и охладит его, выдав в результате нужную деталь.       — Отец, почему ты мне не даешь помогать тебе на фабрике? Ты же сам говорил, что тебе нужен тот, кому ты будешь больше всего доверять! — из раза в раз спрашивал Карл во время трапезы.       — Мы с тобой это много раз обсуждали, — отрезал тот, строго смотря на юношу. — Ты еще мал для такого опасного дела. Ты даже представить себе не можешь, чем ты можешь покалечиться!       — Ну так поставь меня тогда в литейную! Я же видел, как ты делаешь все эти детали с помощью шаблонов! Что сложного? И я буду в безопасности, и ты сам хоть немного освободишься от работы, мы потом сможем ходить на рыбалку!       — Ты хоть понимаешь, что ты можешь засунуть руку в литейную машину и обжечься? — мужчина был непреклонен. — Или шаблон не донесешь и уронишь себе на ногу?       — Да еб твою мать, отец! — не выдержал Карл, стукнув по столу. — Ты так сюсюкаешься со мной, будто мне семь лет! Как будто я бестолковый пиздюк, который не может удержать в руках банальную погремушку!       — Так. Не матерись! — рявкнул отец, вставая из-за стола. — Сейчас же все доел и пошел к себе в комнату!       И Карл уходил, обиженно фыркая себе под нос и что-то бубня про то, как отец его не ценит, не любит, и вообще считает бесполезным куском дерьма. Конечно, после таких диалогов в спор вступала мать юноши, пытаясь вразумить своего мужа и хоть как-то изменить его точку зрения. В такие моменты парень специально не уходил вглубь своей комнаты и подслушивал, все еще надеясь на то, что его предок хоть как-то поддастся уговорам его матери и, наконец-то, изменит свое мнение по поводу его состоятельности.       Но, как ни прискорбно, из раза в раз он слышал одно и то же:       — Вольфганг, может быть, ты пересмотришь свои приоритеты? — говорил женский голос.       — И позволить ему шататься по фабрике, по месту повышенной опасности? Послушай, у тебя что, лишние дети завелись? Раз ты так готова им пожертвовать, готова отправить в самое неблагоприятное место?       — Ну, ведь ты же его раньше туда водил. Показывал, как и что работает.       — Да, водил. Да, показывал. Но я надеялся, что после этих бесконечных вопросов о том, что я делаю на своей работе, после того, как я ему все это продемонстрирую, он угомонится. Видимо, он безнадежно оптимистичен в этом плане. Упрямый как осел…       — Между прочим, этим он на тебя похож, — подмечала женщина, убирая со стола все приборы.       — Не спорю. Но послушай, Мари, как бы ты ни хотела его приобщить к нашему общему делу, как бы ты ни пыталась меня уговорить — мой ответ всегда будет один. Он не пойдет на фабрику. Как минимум до тех пор, пока я не увижу, что он готов к этой ответственности морально.       — Разве его стремление тебе помочь уже не свидетельствует об этой самой его готовности? — спросила мать.       — Пока что я вижу только ребяческий восторг в его глазах при виде всей этой опасной работы. Он думает, что все так просто, как если бы играть в игрушки. Я не вижу у него на лице понимания опасности всех приборов и всех механизмов нашей фабрики. Все. Я сказал, что не возьму его — значит, не возьму. Пусть лучше он помогает другим людям в нашей деревне. Я все сказал.       Карл, подслушивая такие разговоры, впадал в очень глубокую стадию обиды на своего отца. Он натурально злился, не в силах что-либо изменить. Да уж, мужчина явно давал понять, что не видит в своем отпрыске никакой моральной и психологической силы, способной противостоять очень опасной работе на фабрике. Уйдя к окну, из которого едва была видна труба фабрики, юноша сел на подоконник и стал вглядываться в дым, который оттуда валил, образуя своеобразный, постоянно меняющийся черноватый газообразный столб. Отчасти его это успокаивало. Конечно, он мог бы сейчас сбежать и посмотреть на завод хотя бы одним глазком, но… тогда отец заметил бы пропажу и стал бы его искать. А потом все закончилось бы очередными тумаками…       — Однажды я тебе докажу, что я справлюсь с этой работой… — сказал юный Гейзенберг, после чего сел мастерить из дерева фигурки.

*****

      Однажды ночью Карл услышал сквозь сон какие-то странные шумы. Они были весьма тревожными, в них не прослеживалось ничего хорошего и светлого. Юноша несколько раз пытался проснуться, ворочался с боку на бок, не замечая этого — но дурные сны не отступали, а наоборот, только сильнее давили на его молодой мозг, заставляя переживать самые худшие страхи и самые ненавистные моменты своей жизни.       Вот он боится в детстве вырвать себе первый шатающийся зуб, и отец изобретает довольно пугающий способ избавиться от проблемы — привязать нитку к токарному станку и резко дернуть патроном, чтобы точно выдрать «этот поганый зуб». Конечно, в итоге все получилось, но какие были приготовления… Маленький мальчик буквально трясся банным листом, глядя на тогда еще неизвестную ему машину, которая выглядела очень большой и устрашающей. Тогда юный Гейзенберг еще не знал, что вскоре ему придется работать с этим станком, вырезая из дерева красивые столбики для ремонта лестничных пролетов.       А вот он ругается с отцом в очередной раз по поводу того, что Карл хочет ему помогать на фабрике. Только спор на этот раз был намного ожесточеннее, оба человека, родных, близких друг другу, ругались самым отборным матом, что румынским, что немецким, покрывали друг друга проклятиями, пока в какой-то момент юноша не выдержал и раскричался:       — Да чтоб тебя зажевало в шестернях долго и мучительно! Тогда ты вспомнишь меня, а я буду стоять и смотреть, как тебя проглатывает в эту адскую машину!!! Fick dich!!!       В этот момент отец как-то странно дернулся, посмотрел на своего сына отрешенным взглядом, будто не веря, что его сын мог такое сказать. После чего он просто развернулся и пошел вперед, в горящий красным свет. Гейзенберг-младший вообще не хотел ничего говорить, он просто злобно смотрел в спину своему предку, как бы взглядом заставляя его совершить оплошность, упасть в механизмы, выраставшие вокруг пары.       Механизмы гремели и скрипели. И с каждой секундой звуки становились все громче и громче… резало слух невыносимо, казалось, что эти звуки находились прямо у него в голове, разрывая черепную коробку. Карл схватился за голову, пытаясь избавиться от скрежета, грохота и скрипа. Он встал на колени, начал сам кричать, а когда воздуха более не хватило — задыхаться.       И лишь через несколько минут он услышал во всей этой какофонии крик своего отца и почувствовал запах гари, буквально сквозь сон.       И проснулся.

*****

      Посреди ночи по всей деревне разнесся противный дымный запах. Определенно что-то горело. Только вот непонятно было, откуда «аромат» доносился… Деревня ничем не освещалась явно, лишь где-то с южной стороны можно было увидеть красновато-оранжевое зарево. Именно это и привлекло внимание Карла. Не было похоже на закат, тем более что на часах на стене в его комнате было четко видно — двадцать минут четвертого. Мама, очевидно, спала, да и ее окно выходило совершенно в другую сторону, она бы не заметила такое у себя в окне.       Тихо, чтобы не разбудить ее, Карл встал с кровати и, надев только ботинки и куртку, прокрался мимо родительской спальни и выбежал наружу, во двор. Посмотрев на юг, он смог разглядеть, как оранжевое освещение больше напоминало свет от огня. Похоже, что на фабрике что-то горело. А немного прислушавшись, мальчик услышал крики и ругательства, правда, пока что очень тихие.       — Там что, авария?.. — спросил он сам себя.       Не думая, Карл побежал в сторону фабрики. Бежал, как он думал, слишком долго, как будто его что-то постоянно задерживало. Но, когда он все-таки добежал, то увидел, как вокруг фабрики на улице столпились люди, крича что-то и пытаясь потушить огонь. Однако пламя разгоралось только сильнее, казалось, что люди ничего не могли с этим поделать.       Один из рабочих, увидев Гейзенберга-младшего, подбежал к нему и попытался оттащить:       — Господин Гейзенберг, не подходите! Это очень опасно!       — Где мой отец?! — крикнул юноша, пытаясь вырваться. — Где он?!       — Его… Он застрял в одном из механизмов! — ответил крепкий мужчина, держа Карла за руки. — Произошла утечка масла, и все вспыхнуло! А механизмы зажевали его костюм! Он застрял!       Услышав слово «зажевало», Карл словно оцепенел и потерял контроль над своим телом. Мысленно он все еще находился на улице, вместе с рабочими, однако его тело уже успело вырваться и побежать внутрь, избегая раскаленных балок и горящих инструментов. Очнулся он уже тогда, когда увидел своего отца, которого действительно зажевало в шестернях. У него уже начало поглощать ногу, но мужчина старался вырваться из западни.       Карл стоял в шоке и смотрел, как шестерни медленно, но верно поглощают его отца… Он смотрел одновременно с ужасом, и с некоторым восхищением. В этот момент он точно оцепенел. И уже ничего не слышал. Не слышал, как отец кричит ему уходить, не слышал хруста костей, не слышал сигнализации на фабрике…       Он лишь смотрел, как его отец умирает, превращаясь в груду мяса и раздробленных костей. Не замечая, как по его щекам текли слезы…

*****

      Следующие несколько дней Карл не выходил из своей комнаты практически никогда, разве только сходить в туалет. Он ни с кем не разговаривал. Даже со своей мамой, которая пыталась его поддержать, несмотря на свое же собственное горе по тому же поводу. Юноша только смотрел в окно и пытался переварить произошедшее. В его голове все еще звучали слова отца про его несостоятельность, про то, что он «еще маленький»…       «А вот если бы я тогда тебе помогал, ты бы не погиб…» — думал он, безэмоционально глядя в окно.       Мари наблюдала за Карлом и понимала, что у мальчика случился огромный шок на фоне всего произошедшего. Она пыталась договориться с людьми дома Беневиенто, чтобы те сделали хоть что-нибудь, нашли какие-то успокаивающие травы. Даже обращалась к дому Моро, припоминая, что те раньше были лекарями. Однако никто не мог ей помочь — парень ни на что не реагировал. Он просто безучастно смотрел на «целителей» и отвечал невпопад. Он путался в словах, особенно в своих показаниях.       Он чувствовал, что косвенно виноват в смерти отца. Тем, что накричал на него во сне, пожелав, чтобы его зажевало в механизмах, чтобы он страдал при этом долго и мучительно… и своим проклятьем спровоцировал аварию на фабрике, где все сбылось в точности по его словам. Тем, что не пришел вовремя на помощь, тем, что стоял, глядя на смерть отца…       «Я виноват… Я виноват… Я виноват… Я виноват…» — вертелось у него в мыслях.       «Я виноват…».

*****

      Прошло много времени с тех пор. Карл вроде как смог оправиться от шока, но периодически он все же шел на кладбище, чтобы навестить своего отца. А заодно и свою мать, которая, так и не выдержав такого давления горя, тоже умерла, только от сердечного приступа. Вот только смерть своей матери Гейзенберг-младший пережил как-то странно легко. Как будто в нем что-то надломилось после того инцидента.       Фабрику, к слову, закрыли. Рабочие, которые были покалечены, получили свою компенсацию и лечение, а те, кто погибли, были отпеты за упокой. Этот инцидент вскоре прозвали «Жаровней». И ведь действительно, тогда многие рабочие буквально спеклись в этом пепелище. Конечно, сейчас на заводе было более-менее безопасно, но никто туда не собирался возвращаться. В том числе и Карл. Он не хотел идти туда, где по его косвенной вине погиб отец.       Но кто бы мог подумать, что через некоторое время то роковое место станет его вторым домом…