Солнце развалин

      Сквозь полутёмные коридоры Дома тянется неясная, почти вязкая тишина, будто в воздухе растворены тени тех, кто ушёл отсюда раньше, оставив после себя зыбкие следы. Серый сумрак давит, но притягивает, как будто влекущий ритм забытого ритуала. Открытые настежь окна, распахнутые непогодой и забытые всеми, как проёмы старых картин, ведут в наружную ночь. Густая синь затягивает горизонт, а бледный свет луны рассеивается по краям стен, выхватывая клочья углов и полустёртые надписи на стенах.       Этот путь, ведущий от мужского крыла к женскому, переменчив — живой, неуловимый и зловеще странный. Он то и дело скручивается, словно старые тряпки, пахнет сыростью и чем-то металлическим. На потускневших обоях, вкраплённых пятнами времени и отчаяния, проступают старые, давно забытые надписи. Чёрные метки пальцев, скользящие буквы, рисованные в спешке, как будто оставленные наспех. Порой, в тусклом свете проступают размытые рисунки — тонкие силуэты, простроченные нервными линиями. Очертания женских лиц, застывшие в невыразимой тоске, наблюдающие за чужим вторжением; глаза без зрачков, бесшумно следующие за каждым шагом. Они заполняют тьму, и в их молчаливом присутствии ощущается надвигающаяся тревога.       Ступая почти беззвучно, на цыпочках, словно вор, он затаивается в случайных укромных местах, пропадая в пустых проёмах дверей, полузаброшенных кладовых и покосившихся шкафах. Здесь, в этом сумраке, стены кажутся сырыми, чужими, как будто Дом сжимает его, не желая отпускать. Его глаза, привыкающие к темноте, выхватывают из темноты остатки человеческого присутствия: полусожжённые письма, порванные фотографии, обрывки плёнок, свернувшиеся змеями на полу. На одной из стен небрежно намалёван силуэт руки, большой, хищной, с вытянутыми когтями, как будто чья-то тень забылась здесь навечно.       На миг он замирает у очередной комнаты, не решаясь переступить порог. Заглядывая внутрь, он видит лишь кровати и разбросанные вещи, будто оставленные в спешке. Его рука тянется к дверной ручке, холодной и шершавой, но он лишь замедляет дыхание, отступая обратно в коридор. Здесь каждый шорох, скрип, шёпот в темноте звучат как предостережение, пробуждают в памяти неясные, рваные образы. Под ногами скрипит пол, и старые, истёртые доски отзываются гулом. Ногами?       Чужие тени встают перед ним как защитники, или, может, как проводники, ведущие его по этому зыбкому, нелепому лабиринту. Он скользит дальше, перелетая от одной тени к другой, сливаясь с ними, как если бы они были его собственными. В какой-то момент на стене он замечает три слова, нацарапанные в торопливом почерке: «Не смотри назад». Оглядываться и не хочется; внутри щемит холодом, и вся суть подсказывает, что здесь, в этом междумирье, взгляд назад означает поддаться, поддаться той тьме, которая дышит в затылок.       Крыло женское, как говорят, отличается, словно совсем другой Дом — другой мир с его правилами, запретами и ритмами. В коридорах судачили, что там есть вход… Вперёд — туда, где каждая дверь обещает ту самую комнату, за которой, может быть, спрятан ответ.       Он останавливается перед дверью, её деревянное полотно тускло мерцает в глубоком сумраке, как будто вбирает в себя свет, чтобы излучить его в ином мире. Он знает, что за ней — тот предел, что он так долго искал, тонкая черта между его беспокойством и странным, непостижимым покоем, которое зовёт его туда. Едва слышно дыша, он толкает дверь, сдерживая её скрип, словно боится спугнуть ту, что ждёт за ней.       Комната наполнена мягким светом, источником которого он не может уловить — что-то между свечами, лунными тенями и уютным светом ночной лампы, что стояла в комнате старших когда-то давно. В этом свете, глубоком, как сон, сидит она, склонившись над старым, сбившимся от времени столом. Её руки, нежные и ловкие, сплетают тонкие нити в амулет, оберег или, может быть, заклинание — и её едва слышный напев, мелодичный и манящий, тихо плывёт в воздухе, словно невесомый, затаённый зов.       Он замирает в проёме, не решаясь нарушить её покой. Каждый её жест, каждое движение, каждый изгиб её рук и прядей, поблескивающих в мягком мерцании, завораживают его, словно он узрел картину, которую искал всю жизнь. В её чертах, строго-сосредоточенных, притаилось что-то древнее, тайное — и в её облике, в этой сложной, почти пугающей красоте, прослеживается та тьма, что его всегда притягивала. Она красива странной, неуловимой красотой, в которой нет детской лёгкости, но есть таинственная, глубокая, невыразимая сила. В каждом её движении сквозит непостижимая мудрость.       Смотрит на неё, и в душе поднимается тихое, щемящее сожаление. В ней — то, о потере чего он даже не подозревал, скрытая, запертая часть его собственного мира, что долго и молчаливо ждала его за дверью этой чужой, недосягаемой комнаты. Но он знает: он никогда не сможет коснуться её. Никогда не прикоснётся к её тёмным, мягким волосам, не скользнёт ладонью к щеке, не скажет ей ни слова.       Прощается молча, как прощаются с чем-то забытым и неизбывным, с чем-то, что в то же время всегда было рядом. Это прощание — почти больное, такое безответное и одинокое, как короткая утрата, после которой не остаётся слов. Но, словно услышав его молчаливое «прощай», она поднимает глаза, и её карий, проникающий взгляд касается его, проникая, как тонкий луч, в самую суть.       Мир вокруг замирает, истончаясь до хрупкого, мерцающего слюдяного покрова, и перед ним распахивается Лес, который он искал так долго.

***

      Вечер опустился на дом, как накинутое насквозь пыльное покрывало, липкое и щекочущее ноздри; воздух, насыщенный сухой, застоявшейся жарой, с трудом проползал сквозь окна и двери. Всё вокруг затаилось, будто бы замирая перед чем-то неотвратимым и не до конца понятным. Пространство перед Домом, заросшее травой и потемневшими камнями, казалось тонуло в густом, неподвижном мареве.       На западе, где садилось солнце, небо запылало густым, багрово-красным цветом, как будто его облили старой кровью, которая, истекая, оставляет следы сухой корки. Закат огибал Дом, заставляя стены и окна отливать тёмным, зловещим малиновым блеском. Свет казался обманчивым и грубым, будто бы чересчур плотным для такого времени суток, словно искажал расстояния, ломая привычные очертания. Глаз скользил по этим вспышкам, пытаясь зацепиться за что-то реальное, но не находя ни одной линии, которой можно было бы довериться.       И вот — ещё один раскат, ближе, звонче. Теперь казалось, что он где-то здесь, над самым Домом, но в то же время не касался его, как если бы кто-то осторожно сдавливал воздух вокруг, проверяя, выдержит ли Дом эту удушливую, застилающую тяжесть. Внутри всё было как прежде, но в каждом повороте, в каждом закутке, где тени лежали особенно плотно, словно чувствовалась вибрация чего-то едва уловимого — словно Дом оживал, становясь частью того, что должно было вот-вот обрушиться на этот вечер.       Внутри было прохладнее, но тишина — не спасительная, а тяжёлая, как груз. Стены будто бы впитывали остатки дневного зноя, не в силах остыть даже сейчас, когда сгустившаяся темнота медленно заползала в каждый угол. В коридорах висел запах старой пыли и сухого дерева, что при каждом шаге будто бы поднималась в воздух, накрывая привычные запахи странной, горьковатой нотой.       Где-то за стенами глухо рокотнуло — не то гром, не то трещина в небе; звук был слабый и приглушённый, словно бы на задворках чьего-то забытого сна, и от этого ещё более пугающий. Этот звук донёсся до Дома и осел на его крыше, тяжёлой, удушливой пеленой. Он никуда не уходил, казалось, застревая в щелях меж дверей, впитываясь в деревянные полы, просачивался в каждую трещинку. Чувствовалось, что что-то началось — что-то неуловимое, невидимое, как игра теней на закатной стене.       За окнами деревья стояли неподвижно, сухие и тёмные, вцепившись своими ветками в этот неподвижный знойный воздух. Листвы почти не осталось — листья давно уже истёрлись, облетели, оставляя только тонкие узоры изогнутых ветвей, скребущихся друг о друга в предвкушении ночного дыхания грозы. На мгновение показалось, что Дом будто бы сдерживает своё собственное дыхание, ожидая, когда первый порыв воздуха вломится в его окна, нарушая давно накинутую плотную тишину. Но вечер всё не двигался, а ветер, казалось, просто забыл, как шуметь.             Закат горел всё ярче, багровый, переливающийся кровавыми бликами на стенах, и казалось, что сам воздух окрасился в этот тяжелый цвет. Возможно, эта густая заря могла бы запачкать руки, если их вытянуть, коснуться стекла или стены.

***

      Она сидела на полу, окружённая тусклыми тенями, и судорожно, почти яростно перетряхивала массивную шкатулку, увесистую и старую, как само время. Её дрожащие пальцы лихорадочно выхватывали из недр деревянной реликвии письма, исписанные выцветшими чернилами, потрёпанные, словно прошедшие через огонь и воду. Шкатулка была не просто вещью — это была вещь-загадка, скрывающая что-то важное, возможно, ответы, которые она так отчаянно искала. В тёмных узорах её крышки, в извивающихся линиях и чёрных завитках, казалось, затаилось какое-то древнее заклинание. Но сквозь трещины и зазубрины, сквозь тёмные пятна прошлого, казалось, ничего нельзя было прочесть. Всё, что она хранила, оставалось немым.       Руки метались, цеплялись за бумагу с такой силой, будто в каждом письме заключена была её собственная душа. Листы, один за другим, отлетали на пол, отбрасываемые с раздражением, — разворачивались, обнажая тайны, которые оказались пустыми, ненужными, неверными. В её движениях сквозило отчаяние, лихорадочный страх того, что она могла потерять что-то важное, что-то необходимое для спасения. В глазах её дрожал огонь — слабый и упрямый, последняя вспышка умирающей надежды, готовая погаснуть.       «Передай Слепому, чтобы перестал жрать побелку со стен лестницы, ведущей в наше крыло, смотреть на это уже невозможно, ящики только всё поправили, а сегодня опять дыры. P.s: твоё последнее письмо с заказами всё расплылось из-за дождя, напиши, пожалуйста, заново. Нижайшее откланиваюсь, Г» Ничего.

«Моя дражайшая подруга, я передал твою просьбу Слепому, но ты сама знаешь, что он так же отзывчив, как кирпич на дороге.

По поводу заказов, пришлось попотеть, но вот:

Викинг — Шёлковая капля

Мертвец — Туманное воспоминание

Валет — Волчьи леденцы

Табаки — Настойка на скорпионе, Пепельное масло и маленькую банку Костяного порошка

Из кофейника— Лунная дорога

Кролик передаёт, что Лунная дорога прошлого закупа была слишком. Не знаю, что там намешано, и сомневаюсь, что хочу знать, но не трави нам крыло.

Оплату найдёшь на северном берегу после западного рассвета.

P.s: Горбач просит не кормить Наннету, чем ближе к зиме, тем больше она клянчит, не дай бог взлететь не сможет.

С привелечайшим уважением,

от С»

      Комната, разделённая невидимой чертой, словно наглядное отражение её разорванной сути, наполовину тонула в хаосе. Сваленные в беспорядке рюкзаки, смятые покрывала, комья одежды, полки, укрытые густой, серой пылью, — здесь, на этой половине, будто бы не существовало времени, только сгусток давних, давно забытых воспоминаний. И напротив, в безупречном порядке, стояли вещи, бережно разложенные, немые и строгие, как чужие свидетели. Книги, ровно выставленные по высоте, каждая обложка аккуратно обращена наружу, каждая поверхность очищена, словно бы это место никогда не знало прикосновения руки. Лишь рабочий стол был захламлен, но даже там присутствовал свой странный извращённый порядок. На нём лежала старая, исписанная тетрадь — её страницы покрывали небрежные заметки, пятна травяного сока, чужие волосы, засушенные лепестки, прилипшие к истончившимся листам, — она выглядела как вещь, через которую прошло время, оставив на ней свои следы. Бутылочки с разноцветными жидкостями были расставлены хаотично, в каждой — что-то мерцало и переливалось в свете запылённой свечи. Жидкости подрагивали в стеклянных стенках, словно отзываясь на что-то невидимое, что кралось из тени в тень, глумливо наблюдало за неистовством, перемещаясь по комнате, как скрытая тяжесть, затаённая в каждом предмете, в каждой трещине на полу.       Сушёные травы, развешанные над столом, были неподвижны, будто даже воздух здесь не смел нарушить их хрупкого покоя. Они спускались длинными цепочками, тускло поблёскивая в этом призрачном багровом полумраке, их головки напоминали давно уснувших существ, которые ждали чего-то — то ли дождя, то ли первого раската грома, чтобы проснуться вновь.       За окном сгущался знойный, предгрозовой закат. Небо наливалось малиновым, густым, как свёрнутая кровь, и этот неумолимый свет, проникая в комнату, окрашивал всё в цвета тревожного, предвещающего беду багрянца. Воздух казался нестерпимо тяжёлым, как будто ночь уже висела над миром, ожидая, когда рухнут последние стены, держащие её у порога.       «Мой прекрасный друг, спасибо, кирпич не валун, его хотя бы сдвинуть можно. Оплата у меня, заказы ждут, ты знаешь что делать. По поводу Лунной дороги, я ничего не меняла, может дело в том, кто её принял, и вообще, хватит пить эту дрянь, мне её состав в кошмарах снится. P.s: если я её не кормлю, она начинает клеваться как сумасшедшая. Горбач, воспитывай свою птицу. Абсолютно без уважения, Г» Ничего.

«С нашей последней встречи прошло уже больше пяти лет, я ловлю себя на мысли, что начал забывать черты твоего лица. Мы столько лет провели взаперти друг с другом, а сейчас я даже не могу припомнить какого цвета твои глаза. Мы так сопротивлялись и до сих пор сопротивляемся той стороне, но так охотно идём на поводу у пустого закона. Я не понимаю почему, но мыслей о встрече даже не возникает, хотя эти жалкие письма не заполняют и четверти дыры где-то глубоко внутри меня, которая появилась с тех пор, как нам запретили видеться.

P.s: не называй меня нюней, это просто рефлексия.

от С»

      Стиснув зубы, она бросала взгляд на каждое письмо, выискивая что-то неуловимое, словно последние слова, которые ей никогда не удастся услышать. Каждое письмо, каждая полустёртая строка, каждый едва различимый штрих вызывали в ней вспышки тоски и гнева. Ничего. Ничего. Письма падали на пол, скользили под её ладонями, как призраки, холодные, бесполезные. С каждым брошенным конвертом её отчаяние росло, становясь громче, заполняя комнату, словно мерный удар невидимого колокола.       «Это всё мелочи, главное, что мы помним, что были друг у друга, и этого Дом у нас никогда не отнимет. Иногда мы не хотим исцеляться, потому что боль, которую мы чувствуем, единственная оставшаяся связь с тем, что мы потеряли, родной. P.s: ты не нюня, ты слюнтяй великовозрастный, как тебе не стыдно перед Горбачом, возьми себя в грабли, дубина. Не хочу больше видеть соплей на письмах от тебя. А глаза у меня карие.       С любовью и нежностью в сердце,       от Г» Ничего.

«Это мелочи, я согласен, но я чувствителен к мелочам. Невероятно! Никто не может так эффективно вправить мозг, как ты. Моё почтение. Забери список заказов для Летунов, в сама знаешь каком месте, плата там же. Вот список для тебя:

Бабочка — самое мощное антидиарейное, какое у тебя есть

Рыжий — амулеты, записку с личными пожеланиями прикладываю

Табаки — веник еловых веток и горсть омытого стекла, сказал, что ты разберёшься.

P.s: не обледеней там окончательно, моя милая подруга.

С любовью в сердце и обидой на душе,

от С»

      «Мой возлюбленный друг, всё сделано и доставлено на точку, оплата у меня. И правда разобралась, но если ещё раз такое запросит, у него отсохнут уши, можешь так и передать. По поводу обледнеть, это да. Всё чаще замечаю, что я будто покрываюсь коркой льда всё больше и больше, радость ощущается не так ярко, и всё больше безразличия. Прежняя я, наверняка бы никогда ты в таком не призналась, но нынешней мне все равно, и даже в какой-то степени мне, наверное, выгодно такое положение дел. Невозможно перестать думать, о том сколько лет пришлось навёрстывать, о том, что только в этом году я начала узнавать своё отражение в зеркале… Пусть лучше все эти мысли безрезультатно бьются о мою ледяную корку, чем выматывают меня ночами на пролёт.       С бескрайним удовольствием и уважением,       от Г»

«Хорошо, что нас двое, быть безумными вдвоём, в два раза веселее. Я сменил способ передачи писем, на обратной стороне инструкция. Бедная ворона не может вылететь в окно. С холодами всё сложнее вставать с кровати по утрам, сигареты курятся хуже, и кофе кошмарно сыреет. Если у тебя дела обстоят лучше, то не переживай, сейчас всё исправим.

Возможно, ты слышала, не знаю, насколько обширная осведомлённость у вас в крыле или насколько тебе это интересно, но Макс умер. Второй вроде бы поспешил за ним, но подоспел наш воспитатель.

от С»

Пусто.       «Ещё тогда, он уже был слаб, он попал в хорошее место.       от Г»

«Хорошее… Может и так. Иногда мне кажется, что Слепой прав, и нам всем стоит отказаться от идеи остаться тут, редко, но в такие моменты особенно настойчиво, эти мысли посещают меня, Гриф, и от этого становится страшно.

от С»

Опять ничего.       «Я понимаю тебя. Просто помни о тех годах, и сумей принять верное решение, некоторым туда самая дорога, но не всем, не мне.       P.s: что с почерком, Горбач пишет более угловато.       от Г»

      «Спасибо. К письму прилагаю список для Летунов.

      P.s: это мой новый писарь.

      от С»

      Когда последние письма разлетелись на полу, её охватило нечто тёмное, почти невыносимое. Она вскинула шкатулку — в её глазах вспыхнуло безумие и бессильный гнев — и с силой метнула её в стену. Тяжёлая, пропахшая древностью древесина с глухим стуком ударилась о бетон, и мгновение, упрямое, как её отчаяние, разлеталось в дрожащем воздухе. Шкатулка ударилась и отлетела, опрокинувшись, разомкнув крышку, словно издавая последний стон. Письма, как лёгкие листья, поднялись в воздухе, закружились, прежде чем медленно, болезненно осели на пол.       Тишина накрыла комнату, тяжелая, угрожающая, но всё ещё дышащая неозвученым криком.

***

      Она сидела у стены, обессиленная и безвольно откинувшись на холодный, шершавый камень, как кукла, которую кто-то небрежно бросил после игры. Лицо её было бледным, почти прозрачным в этом гаснущем малиновом свете, и от неё словно исходило холодное сияние, как от забытой на ветру статуи. Её глаза, потухшие и бессмысленные, блуждали где-то за границей комнаты, где-то за пределами этой реальности, а пальцы машинально сжимали косяк, медленно догоравший в побелевших от напряжения руках.       Пепел, как мелкий серый снег, падал на пол, осыпая её ноги, будто и это уже было для неё неважным. Она стряхивала его прямо на паркет, безразлично, не глядя, и в этом равнодушном движении чувствовалась вся горечь. Густой, белый дым, ленивый и вкрадчивый, поднимался медленно, клубился вокруг её лица, обвивая его призрачной вуалью, скрывая её от себя самой, превращая в тонкий силуэт, тлеющий, как её последние, оставшиеся силы.       Она казалась почти жестоко красивой, как ожившая картина, в которой трагедия затмевала всё живое. Лёгкая дрожь плеч, недвижимость взгляда, полуоткрытые, обветренные губы, зажатый между ними папиросный фильтр — всё это говорило об отчаянии, слишком глубоком для слёз, слишком мрачном для крика. Она словно истаяла здесь, в этом уставшем теле, оставив лишь внешнюю оболочку, в которой не было ничего, кроме болезненной красоты пустоты.       На полу вокруг неё рассыпались брошенные письма — немые свидетели её поисков, её краткой, бессмысленной битвы, её горького, недолговечного разочарования. В этом беспорядке было что-то почти священное, как в останках храма, который разнесли ветра времени. Бумаги лежали у её ног, как забытые реликвии прошлого, будто всё, чего она когда-то хотела, было разорвано на клочки и теперь тихо доживало свой срок под её безжизненным, остекленевшим взглядом.       А снаружи мир готовился погрузиться в ночь, в этот немой и тёмный омут, обволакивая комнату мягким, глубоким мраком. Последние отблески заката, уже почти погасшие, оставляли тёмные багряные полосы на стенах, на её лице, на пальцах, будто прощальные метки. Она сидела в этом алом, как распустившийся на могиле мак, свете, брошенная наедине со своим отчаянием, словно последнее звено какой-то давно забытой истории.       — Ты восхитительна, такая всегда аккуратная, но беспорядок наводить умеешь получше, чем я, — Крыса появилась привычно-беззвучно, скользнула по своей половине комнаты к кровати и тихо позвякивая зеркалами на шее, завозилась в куче рюкзаков.       — Извини, я все приберу позже, — хриплый от неожиданности голос резанул пространство комнаты, — ты снова уходишь?       — Да, пора набить кладовые, дело идет к осени.       Крыса была хороша всем, как сосед, как коллега, как союзник, особенно хороша она была в такте, просто от того, что ей был всё равно. Они хорошо ужились, передавая друг другу заказы, иногда тихо беседуя за кофе, они смогли настроить такую редкую и желанную гармонию.       — Принести тебе чего-нибудь эдакого? — спросила Летун, не переставая закидывать в рюкзак всё е необходимое.       — Дурь кончается, принеси по возможности.       Крыса кивнула и вдруг, замерев, навострила уши. Где-то совсем рядом шарахнул гром:       — Нужно успеть смыться до начала грозы, иначе застрянем непонятно насколько, меня попросили достать амулет, возьмёшь свежий заказ? — она кинула в сторону соседки скомканную бумажку, она приземлилась около голых ног и прокатилась ещё метр, благодаря инерции, останавливаясь прямо у руки девушки.       Внутри аккуратным, практически каллиграфическим почерком были выведены пожелания:       «Пусть отгоняет чужие взгляды, жадные до моей жизни, и бережёт моё одиночество. Этот амулет нужен для того, кто всегда одинок среди людей, кто теряется в шуме, словно в лесу. Пусть он будет цепким, как корни, защищающим сердце от ненужных привязанностей, пусть он притягивает только тех, кто умеет молчать. Его форма будет проста и неприметна. Оставь его у третьего окна — он должен увидеть меня первым, но не быть доступным для остальных.»       — Ладно, сейчас всё равно нечем заняться, — спрятав бумажку за ворот, девушка сделала последнюю затяжку и тяжело поднялась с пола. — Ты скоро вернёшься?       — Я ненадолго, не успеешь закончить, и я уже снова буду действовать тебе на нервы, — ровная ухмылка мелькнула в зеркалах, когда Крыса поправляя лямки походного рюкзака, не сводила взгляда с немного заторможенной соседки, стоящей посреди ею же наведённого бумажного хаоса. — Тебе бы вздремнуть.       — Ерунда, хочу начать делать амулет, — собеседница сделала неровный шаг к столу, но покачнувшись, чуть не завалилась обратно к окну.       — Завтра начнешь, ни от кого не убудет, ты сейчас так надурманилась, что стоять не можешь, — Крыса ловко подперла соседку плечом и помогла сделать пару шагов в сторону кровати.       В ответ послышалось нечто невразумительное. Крыса фыркнула и, ухмыльнувшись, уложила почти не сопротивляющееся тело на кровать, ловко расправив её волосы, будто от этого зависело что-то важное. Тусклый свет лампы подчеркнул тонкие тени под глазами соседки, усталость и упорство в морщинке меж бровей.       — Ты мне потом спасибо скажешь, — сказала она тихо, почти про себя. — Хотя это вряд ли.       Послышалось ответное бормотание, но её веки уже опустились и язык сладко лип к небу. Крыса выждала ещё пару секунд, следя за дыханием, пока оно не стало размеренным и ровным. Затем, двигаясь бесшумно, как ночная тень, вернулась к двери. Её шаги, мягкие и уверенные, почти сливались с шёпотом ночного Дома. Она обернулась на пороге, ещё раз оглядела комнату: бледные блики на бумажном хаосе, огоньки лампы, что, казалось, хранили тень каждого записанного слова:       — Спи, Гриф. На рассвете всё будет проще, — прошептала она так, что слова растворились в тишине.       Едва слышно щелкнула дверь, и Крыса исчезла, оставив после себя только легкий аромат полыни и ощущение невидимого присутствия.