journal de l'oiseau de lune.

и треснет нервно лёд под трепетом обнажённых клиновидной и плюсневой ко́сти моё ласковое, нежное, милое, мягкое, тонкокостное пепелище… покрытое снегом шагов, покрываемых смехом ветров Времени, что смеются насмешливо-пепельно и неспеша переплавляются в острые остовы бремени, с чахоточных плеч не спадающего, а сползая змеёй из Эдема, тянущего низостно вниз, преисподням молитвенно, царственно, будто сизифов камень ударом об скалы раздробится на тысячи иверней боли и сложится с ними в единое целое, как слились в единое целое капля и слёзовой течи река алая, как рассвет, отражающийся в молочно-мрачных водах Стикса, молчаливых настолько, что от звона в ушах и криков надсадных полудниц с пустотницами, из соскобленных с мотыльков пыли и индантреновых кровя́ных телец сводит судорогой конечности и лопаются барабанные перепонки из глаз вытекает плесневелая скука и по крошеву вен сочится облезлый и сладостный страх, что милей мне ласк сих пустотниц и антрацитово-алебастровых вод реки моей памяти, от их алой песни мне хочется растереть в полыневый порошок стены моей тихой тюрьмы, широкой, как пшеничное поле, усеянное маками, как порослью греха моя мысль, васильками — как устлано воспоминанье моё шелестом и трепетом твоих взглядов… о милый мой палач, со взглядом жертвы распрей попраний вечных наплечного креста каблучным отзвуком на переплавке казни лилово-приторной, как снег из крошек звёзд на обороте глаз… о, проклятый покой покойся с миром же в безмирья мерном мире жертв и казней, где мой палач бессилен и под лёд он загнан вечным зовом песней алых, как кровь его растёкшаяся под треснувшей, разломанною ангельско-могильною, смиреннее чем Азмаил, с любовными рефренами стылы́ми на устах, погибельною кромкой льда.