потребности и немного еще

      Они знакомятся в марте. В кафе по улице чуть ниже института искусств. Собрались группой. Сдвинули столы, купили по напитку и принялись распугивать входящих в заведение громкостью.       У Хёнджина раф с миллионом топпингов, который он скорее ест, чем пьёт. Помешивает трубочкой, а после лижет, позволяя разглядеть каждую трещинку языка. Смотреть на чужой приятнее, чем ощущать собственный после глотка американо за тысячу вон. Ёнбока душит жадность. Ёнбока давит осознанием ведомости. Ведь покупает не потому, что хочет, а чтобы не выделяться, не быть единственным без брендированного стаканчика.       Кофе паршивый. Хоть и по акции.       Ёнбок не знает, когда это началось. В четырнадцать лет, стоя у доски перед классом, за шиворот выволоченный учительницей, уставшей распекать тет-а-тет и решившей, что зрительный зал повлияет сильнее. Он, сосредоточенный на том, чтобы не разреветься, уже был таким. Мечтал вернуться за парту и стать частью коллектива, а не стоять, как жертвенный агнец в центре судейского круга, но отдать переданные бабушкой деньги не мог.       Учительница припоминала, как была вынуждена выдать чужие тетради, потому что Ли не сдал и на них. Форма в этом году синяя, и чёрные штаны неуместны… Переходя от темы к теме, призывала поглядеть на него. Будто и без напоминаний не пялились. Неловко, паршиво, отвратительно, но Ли знал, что будет чувствовать себя ещё хуже, если отдаст деньги.       Они даются семье непросто, и никакие шторы и самоощущение их не стоят, тем более в классе висят вполне приличные.       Иногда Ёнбок чувствует тревожность. Нервы сдают. Дышать невозможно. Изнутри трясёт. Кости ноют, и перед глазами темным-темно и куча жужжащих любителей отборного дерьмища. Он знает, что такое панические атаки. Видел на ютубе ролики психологов, мол, это из-за страха смерти. Ёнбок умереть никогда не опасался. С ним такое происходит, когда рука в кармане не ощущает прохладу металлических монеток.       В некотором смысле он наркоман. Зависимый. Помешанный. Маньяк. Когда появляется законная возможность зарабатывать, Ли пользуется ею. Болт кладёт на дополнительные активности на благо школы. Тратит время на то, что может окупиться. То, что в перспективе станет деньгами. Они ни на минуту не покидают мыслей.       Ёнбок чувствует себя хорошо, только когда получает зарплату.       Ёнбок чувствует себя ужасно, когда тратит деньги.       Расходы обычно ограничены списком. Ли уделяет огромное количество времени на то, чтобы отследить действующие и будущие акции и скидки. Никогда не ленится пройти лишние пару километров, чтобы купить десяток яиц на пятьсот вон дешевле.       Кофе за тысячу вон в руках — это две пачки рамёна. С учётом яиц и переданного бабушкой кимчхи хватило бы на два сытых дня. Впереди море расходов. Банально нужен тазик в общежитие. Бокки не купил утром, потому что цена, как за два кофе, показалась завышенной. Стаканчик обжигает руку.       В некотором смысле деньги — лекарство от плохого самочувствия. Но не только бедность доставляет Ёнбоку неудобства. Не менее проблемным является то, что он — милашка.       И речь не о смазливом личике. Ли удобный. Мнение меняет при необходимости и подстраивается. До тех пор, пока это не касается его денег, он не готов вступать в конфликты. И первое время это кажется хорошей безопасной позицией, а после оборачивается злостной привычкой, не нуждающейся в разрешении. Главной причиной, чтобы сжирать себя с говном еженощно.       И вроде бы красное всегда привлекает внимание, и за столом немало залипающих на язык, но Хёнджин замечает именно Ёнбока.       Когда Хван подмигивает, Ли не понимает. Когда они расходятся в сумерках и Хёнджин догоняет на полпути, дёрнув за плечо и сказав, что им в одну сторону, Ёнбок не удивляется. Четверти института в его сторону. В общежитие же.       В целом одногруппник вызывал противоречивые эмоции. Хван был чертовски красивым и не менее самоуверенным, за столом поддерживал почти все всплывавшие темы, хотя, правильнее сказать, устраивал споры и дебаты из каждой. Он имел собственное единственно верное мнение и не упускал возможности поделиться им.       Возможно, Бокки хотел бы быть похожим на него, но в то же время таких людей опасался. Именно поэтому активно соглашался с мнением Хёнджина, пока шли до общежития. Именно поэтому, когда Хван подошёл на следующий день в перерыве между парами и предложил сходить в кино, Ёнбок не смог сказать «нет», хотя походы в кинотеатры считал ужасным расточительством и был там в последний раз лет десять назад, когда выиграл билет на премьеру «Тачек» в соревнованиях по плаванию.       После того, как Хёнджин оплатил билеты и крупную упаковку сладкого попкорна — к слову, абсолютно отвратного на ёнбоков вкус — Ли чувствует себя должным. Обязанным и обременённым. И, когда Хван тем же вечером целует его в губы, Бокки действительно безмерно счастлив. Окрылён.       Ли не гомофоб. И не гей, наверное. Он в целом никогда не задумывался о том, кто привлекает, а кто — нет. Но Хёнджин красивый, объективно. Не мерзкий, не слюнявый, и, чёрт возьми, если он готов покрыть долг поцелуем, то Ли не против. Наоборот, благодарен за то, что эту тяжесть с сердца сняли.       Ли дружить с Хваном удобно. Он популярен, самоуверен, талантлив и совсем не жалкий. Не ущербный. Не бедный. На Хвана обычно смотрят с восхищением или с завистью. Такие же взгляды, благодаря этой странной близости, перепадают Ёнбоку. И ему хорошо, ведь всегда хотелось если и не быть на одном уровне, то хотя бы нравиться.       Хвану дружить с Ли тоже неплохо. Ёнбок удобный, послушный и милый. Всегда на его стороне, рядом и не треплет нервы капризами.       В некотором смысле это можно назвать хорошими взаимоотношениями, ведь каждая из сторон ощущает себя в плюсе.

***

      Календарный лист летит в мусорку, заканчивается и терпение.       Хёнджину рядом с Бокки и правда хорошо и комфортно, но для Ли их взаимоотношения с каждым днём всё больше и больше становятся тяжкой непосильной работой. Он устаёт и ненавидит, но выбраться из образа не в состоянии, врос с головы до пят. Его просто не хватает на это. Помимо Хвана, у Бокки целая жизнь.       В отличие от хёна, Ли перебрался в Сеул в конце февраля, когда получил комнату в общежитии. Финансы ограничены, время не резиновое, и дел много. Как минимум найти подработку. Как максимум построить новый график жизни. Акклиматизироваться. Приспособиться. Прижиться.       И пока Хван держался на уровне «думаю о нём, только когда вижу, а вижу не так уж часто», всё в целом было терпимо, но Хёнджина становилось много, и негативные эмоции накапливались.       — Какого хрена его до сих пор не попёрли, он не ведёт чёртовы пары, информации хер да нихера, клоун щекастый, — возмущается Хёнджин слишком громко, тем самым привлекая внимание всех остальных посетителей кафетерия. — Этот хрен прямым текстом заявил, мол, эта теорема доказывается сложнее, чем предыдущая, но раз мы ту не доказывали, то и эту не будем. Это цитата, Бок, цитата! Нахрена мы тогда за обучение платим?!       Ёнбок за обучение не платит, а ещё очень ценит собственное время, поэтому преподаватель высшей математики, сознающий, что предмет не самый значимый для танцоров, и не долбящий мозги ни обязательностью посещения, ни самой математикой, его полностью устраивает. Да и мужик классный, харизматичный до чёртиков. Простой. Лёгкий. Свой. На первую пару опоздал на девятнадцать минут и, завалившись в кабинет, искренне удивился присутствию студентов.       — Вы — это вообще вы? Я пришёл, куда надо?       По-мультяшному округлившихся глаз, по-беличьи надувшихся щёк и дрожащего голоса хватило для того, чтобы волнение отпустило Ёнбока на ближайшие полтора часа. Хан Джисон не был давящим, строгим и принижающим. Он забавно улыбался, подшучивал по-дружески, как не должен бы делать преподаватель, и не смотрел на студентов, как на идиотов, которым посчастливилось стать свидетелями его сиятельства. Хан Джисон относился по-нежному наставнически, со странным доверием, мол, я вам минимум дам, но вы меня не подводите и хоть загляните в него краем глаза.       Ёнбок подводить оказанное доверие не хочет и дрочит все домашние задания от и до. И пары хоть и пропускает, но с большим сожалением. И лайкает все посты в институтском паблике с цитатами профессора.       И хёнджиновскую неприязнь разделить не способен.       — На прошлой неделе на семинаре он заявил, что в качестве подсказки даст ответы, — продолжает Хёнджин, — и дал их!       — И что в этом плохого? — спрашивает Ли, с трудом подавляя накопившееся раздражение. Давит на колено, переставляет ноги, перекрещивает, но, как только отвлекается на собеседника, нога приходит в движение. — Всем же дал. У нас в целом не особо в группе математиков, было бы лучше, завались мы по баллам? Нам же хуже было бы, я думаю…       — Так я подумал, это проверка! — перебивает Хван. — Ну какой нормальный преподаватель ответы даст? Я думал, мудак решил нас подставить, и не списывал. У всех высшие баллы, я один, как самый тупой!       Ли хочет сказать, что никто не виновен в том, что Хван перемудрил сам себя, и что Джинни действительно не особо умный, но это испортит отношения. Ёнбок не может противостоять старшему, поэтому дербанит ложкой пирожное, которым угощают, и концентрируется на ощущении кожи под полусжатой в кулак ладонью, прикрывающей рот. А после вздыхает, руку отдёргивает и тараторит невнятно:       — Сам ты мудак.       Ли слышит голос со стороны и даже не сразу сознаёт, кому он принадлежит. Ведь подобное выдать никогда не удавалось, а тут раз — и бац. Сорвался.       Хёнджин замирает. Они сидят напротив друг друга. Два окаменевших изваяния. Под ногами, кажется, даже пол проваливается. Ли чувствует, как дрожат коленки, подхватывает куртку, рюкзак и вскакивает на ватных ногах, сбегая от ощущения нагрянувшей катастрофы. За спиной слышно Хвана. И это впервые, когда старший звучит неуверенно.       — Куда?!       На улице весна. Сыро. Мокро. Серо. Ёнбок чувствует, как промерзают кости. Грудину давит. Пульсируют виски. Приходит резкое осознание, что всё вокруг не сон. Кажется, на целых тридцать дней Ли Ёнбок перестал существовать, поднялся с земли в облачные глубины и перезагрузился, растворился в личности Хван Хёнджина.       Они одногруппники. Почти одинаковое расписание. Плечо Хвана на уровне глаз каждый день целый месяц. Мелодичный голос в ушах идеально глушит мысли, лимонный одеколон раздражает нюх. Хван касается Бокка мягкой гладкостью ладоней и губ нередко, но впервые ощущается отдельным существом сейчас, даже не находясь рядом. В момент, когда всё ломается, рушится и катится вниз.       — О, младший из ларца, — Ёнбок дёргается от неожиданности, разворачивается и кланяется. Напротив Хан Джисон на пару с куратором. — Если думаешь, что пневмония спасёт от необходимости факапиться перед Минхо, то ошибаешься!       Хан смеётся и расшатывается из стороны в сторону, чтобы не мёрзнуть. Низкий, тонкий, но в движении возникает ощущение, что его много. Захватывает пространство. Растекается по нему. Становится центром. Даже свет вокруг будто преломляется. Каким же особенным профессора делает его ладная несуразность.       — К слову об этом, — вмешивается куратор, — уточнил. Дуэт не может участвовать в групповом конкурсе. Либо в общую, либо ищите третьего.       И до Ёнбока доходит, о чём речь. На прошлой неделе прямо в разгар пары по истории хореографического искусства в кабинет без стука ворвался Ли Минхо. Извинившись перед ведущим преподавателем и запросив пять минут на быстрое объявление, он успел и за неправильно отмеченную посещаемость старосту упрекнуть, и о предстоящем мероприятии упомянуть.       День рождения института, так ещё и юбилей. Все факультеты должны подготовить проект, представляющий их направление, притом способный завлечь старшеклассников. У их сомбэ последние годы традиционно групповое соревнование. Баттлы. Можно всей группой имитировать индийское кино или разбиться на мелкие группы. Допустимо, к слову, и не участвовать, но в таком случае в конце семестра повышаются шансы вылететь с бюджетных мест. Сеульский институт искусств не нуждается в безынициативных незаинтересованных пожирателях государственного бюджета.       — Десять лучших танцоров получат автомат по моему предмету. Победившая группа может рассчитывать на денежное вознаграждение от института. У бюджетников это прибавка к стипендии на целый год, платников вряд ли интересует. Вопросы, предложения, угрозы, требования, шантаж будут? — на мгновение замолкает куратор, огладывая студентов. — Как созреют — подойдёте. Все социофобные не поклонники острых ощущений, которые не подадутся в течение недели, автоматически запишутся в одну группу. Будете пропускать репетиции и запоритесь на выступлении — устрою реальный экстрим на экзамене.       Куратор ушёл, продолжилась лекция. Хван, кажется, говорил, что им стоит заявиться как дуэт, и Ёнбок вроде как соглашался.       Ли думает, что с уточнениями профессор опоздал. После произошедшего и дуэтом не пахнет. Хван больше не подойдёт в лучшем случае. В худшем — организует Ёнбоку травлю. Все украденные восхищённо-завистливые взгляды заменятся на презрительную ненависть. Вещи снова начнут топить в туалете, в волосы в очередной раз засунут жвачку, а ведь так и не заросло место, которое пришлось вырезать. К этому же присоединятся сначала якобы случайные толчки, а после его будут поджидать в подземном переходе по пути в общежитие. Ёнбок подобное уже переживал. Знает, чего ожидать. Но не может быть готовым, не бояться, смириться.       Ли благодарит профессора. Говорит, мол, понял, и они продолжают стоять друг напротив друга. Этот чёртов момент, когда и говорить больше нечего и уйти неловко, стыдно и страшно, что поведение посчитают бескультурным, разрушает Минхо. Кивает, желает студенту удачи, кладёт руку на предплечье профессора Хана, тянет в сторону.       — Курточку-то накинь! — развернувшись вполоборота, напоминает Джисон.       Бокки ещё пару секунд задерживается на месте. Смотрит на потрёпанные кроссы с грязными шнурками, кончиком обувки ласкает одинокий камушек на идеальном асфальте. Как он здесь оказался, Ли не знает. Причём ни о камне, ни о себе.       Надевает куртку, сверяется с часами, проваливает два назначенных собеседования. В родном Ульчжин-ыпе вакансий мало, но устроиться легко. В огромном мегаполисе вариантов море, но столько же и соискателей, из раза в раз оказывающихся лучше.

***

      В общем и целом, следующее утро он встречает расстроенным, подавленным, нервным и не выспавшимся. От волнения и внутреннего напряжения выпасть в сон вышло только за час до будильника. Этого откровенно недостаточно.       По дороге в институт загоняется. Настолько, что становится физически паршиво. Живот крутит, тошнит, виски давит, кожа сохнет, давление скачет, как на батуте. Хочется, чтобы расстояние от общежития до института по волшебству увеличилось, и Бокки пусть и шёл, потому что не идти нельзя, стипендия — деньги, но всё никак бы не дошёл.       Он чувствует, будто в лекционном зале встретит смерть, и пусть это невозможно, стук сердца глушит разумные мысли. И отпускает, только когда, оглядываясь в аудитории, он незнакомых костлявых не видит. Ли бросает себя на галёрку. С Хваном сидели в первых рядах из-за отвратного зрения старшего. Тот лёгок на помине и заходит через пару минут. Направление из общежития в институт общее — поразительно счастливое совпадение, что на улице не столкнулись. Возможно, мир Ли Ёнбока сегодня любит и пощадит.       Хван смотрит на него. Быстро поднимается. Длинные ноги — читерство, позволяющее за шаг пропускать по две-три ступеньки.       — Капец ты вчера рванул, — Джинни садится рядом и достаёт общую и по размеру, и по содержанию тетрадь, — гонщик нереальный.       У Бокки, кажется, каменеют лёгкие. Он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, а запас того, что есть, иссякается с небывалой скоростью ежесекундно, поэтому говорит быстро, сбивчиво и не совсем понятно:       — Прости, Хёнджин, прости меня! Не хотел тебя оскорблять, просто ляпнул, не думаю так…       — Забей, ваще не проблема, — уверенно, хоть и тише обычного, говорит Хван, кладя руку на плечо младшего, но не давя, не прижимая, не оставляя следов. — Ты мне нравишься, Бок, ты, блять, не конченый. Не сливаешь мои фотки, не палишь номер, не пиздишь за спиной. Если я в чём-то обосрался и ты считаешь, что я мудак, то хрен с тобой, ты можешь сказать это. Типа, кто мне, блять, скажет, что у меня лицо в говне, если не друг?       Бокки теряется. Смотрит осоловелыми глазами. Хёнджин понимает так, как только сам ведает, и продолжает:       — Иногда кажется, что тебе на меня похуй, но это даже нравится. Я, блять, не ёбнутый, просто с друзьями нихуя не везёт, — он, похоже, и сам нервничает, шепчет, губы свои пухлые лижет чаще, чем обычно, и ручку несчастную, что из сумки достал, вертит, постукивая об парту. — Я хочу быть твоим другом хотя бы. На самом деле, я думал, что ты в меня вкрашился. Ты залипал жёстко, но я уже выкупил, что нихера. И я думал, что можем дружить, ну, если ты не против, то почему бы нет?       — Не против, — заторможено бормочет Ёнбок и спрашивает: — Но неужели ты хочешь?..       — Ага, мне на самом деле одиноко, что пиздец. Я так-то дохрена красивый и в школьном театре принцев играл, — смеётся Хван, но смех не всегда означает веселье. — И все вокруг либо ждут, что я и по характеру дохрена принц, или в целом хер кладут на то, какой я — главное, что красивый. Потом разочаровываются и начинают истерить и творить дерьмо. А ты не такой. Не так относишься. Возможно, потому что сам смазливый. Без понятия. Меня в марте обычно хуёвит, но этот был классным.       Ёнбок кивает, соглашаясь. Ему сложно принять, что такому, как Хёнджин, приходилось переживать что-то из упомянутого, но Ли сталкивался с худшими сторонами ровесников и на уровне чувств, кажется, понять мог.       — Только давай прямо честно, — говорит Хёнджин, — без подпольной хуйни, а? Если что-то не нравится или гружу, сразу говори и сам грузи, если что, а то нихрена не честно. Давай будем двумя прямолинейными мудаками и кайфовать вместе?       Ёнбок на мгновение задумывается. Звучит по-хвановски наивно, детско-утопически. Но разве это не то, о чём он и сам мечтал? Не быть милашкой. Не ненавидеть себя за это.       — Я не уверен, что смогу, но попробовать хочу, правда, — Джинни улыбается, его лицо всегда так сильно смягчается, когда растягиваются губы. — Нам, кстати, третий нужен, Ли Минхо сказал, что дуэт — не группа.       Хван тихо матерится, кивает, да так резко, что несколько прядок волос, обрамляющих лицо, на мгновение взмывают вверх. Хёнджин дёрганый, резкий. Ли только сейчас отмечает, насколько гармонично.

***

      В их отношениях многое меняется. Бокки не всегда справлялся в борьбе с собой, но тормозил, заземлялся, считая до пятнадцати и обратно, выдавал ментальную оплеуху и пытался быть честным. Хёнджин не торопил. Хван в целом оказался нетребовательным парнем.       Меж тем Ли не удавалось найти работу. Пару раз брали, но после отработанного испытательного срока увольняли. Лучше, чем ничего, ведь платили, но всё ещё плохо, потому что недостаточно.       Напряжение копилось, Хёнджин же лез в душу, цеплялся длинными тонкими пальцами и тормошил, пытаясь выведать, что же скрывается за резко усилившимися эмоциональными качелями. Договорились же — честно и взаимогрузно. И Бок сорвался и даже треснул хёна сумкой, а после осел на пол в общажной комнате Хвана, где они часто проводили время наедине. Сосед Джинни съехал уже после начала обучения, никого не проинформировав. Место числилось занятым, и никого нового не подселяли.       Хван тогда сказал, что в Сеуле это знаменитая схема и ведутся на неё только провинциальные дурочки. После — что Бокки заслуживает слова «дурак», раз вёлся, и запретил выебываться, сказал, что попробует помочь.       И помог. Нашлась вакансия у Чанбина. Тот содержал автомастерскую, при которой работала мойка. От Ёнбока требовалось немногое: взять ключи, записать время, принять оплату. Иногда он мог подзаработать и в качестве мойщика.       В отличие от Ли, его старший товарищ не работал. Хвана содержали родители. Хёнджин реально с головой уходил в учёбу, волонтёрство и Ёнбока, но каждую пятницу собирал рюкзак и уходил домой. К семье.       В выходные Ли брал ночные смены, делал домашнее задание и звонил бабушке. Их диалоги всегда проходили примерно по одному сценарию. Первые пять минут бабуля интересовалась им. Спрашивала, как дела в Сеуле, нормально ли в институте, нашёл ли работу. После начинала рассказывать о себе. На прошлой неделе, к примеру, говорила о том, как её подруга Сонхи из третьего подъезда на старости лет решила бизнес устроить. Детский сад в квартире — чего бы и нет, раз деток в доме много, взрослые все работают, а в государственные сады очереди. Сонхи обходится гораздо дешевле наёмных нянь и пользуется спросом, да таким, что сама не справляется, вот бабушка Ёнбока и вызывалась помогать за процент.       — А мне много и не надо, — говорит она, посмеиваясь, — я тут недавно одного оглоеда с шеи сняла и как зажила, как зажила.       Ёнбок в ответ смеётся, соглашается, улыбается на рассказы бабушки о лимоне на подоконнике, который с момента его отъезда подрос. Под конец общения бабушка никогда не забывает дать наставление:       — Ты, главное, в подоле мне не принеси, оглоед! — говорит она с напускной строгостью.       — Бабушка, я парень!       — Вот именно! — соглашается женщина. — Пока на ноги не встал — держи дружка в штанах!        И как бы они не были близки. И откровенно не говорили друг с другом в подростковые годы Бокки, когда он сталкивался с первыми поллюциями и прочими синдромами взросления — такие разговоры не могли не смущать.       У бабушки и Хёнджина было кое-что общее. Когда они рядом, чувствовалась безопасность. Их голоса успокаивали и отвлекали. А ещё они оба любили оставлять волосы на вещах Ёнбока.       Ли с одногруппниками особо не общался. Он также не видел, чтобы с ними без крайней необходимости разговаривал Хван, последний раз подобное было в первый день, в кафе. Но обязанность по поиску третьего в их группу старший всё же взял на себя.       И нашёл.       В понедельник хён пишет с утра, за час до пары, и говорит, что Ёнбока ждут в «их» месте. Иными словами, в кафешке, которая нравится Хёнджину больше всех представленных близ кампуса. Хван нередко угощает, обосновывая тем, что платит тот, кто приглашает. В этом есть смысл, наверное, особенно учитывая то, что сам Ли никогда и никуда не зовёт.       Ёнбок сразу понимает, что это связано с формированием группы. Если бы Хван хотел пригласить на кофе, то постучался бы в комнату, и пошли бы сразу вдвоём. А тут его ждут. И начинать знакомство на негативной ноте желания не имеется, поэтому подрывается с места и как можно быстрее добирается до кафе. Даже так на общее обсуждение и знакомство слишком мало времени.       Третьим в группу Хёнджин предлагает брать Ян Чонина. Того самого героя, который подарил возможность жить в гордом одиночестве. Чонин учится на кафедре режиссуры и мастерства актёра. Ёнбок смотрит на него и думает только о том, как же сложно жить с таким не вызывающим доверия лицом. Кажется, что стереотип, что азиаты хитрющие, возник именно из-за внешности Ян Чонина.       — Ёнбок? — хмыкает тот. — Я был уверен, что вы рождаетесь сразу дедами, без обид.       Обид и не было, задыхающийся после бега от общежития до кофейни Ли не особо внимает его комментариям и рекомендациям взять псевдоним. Ли не понимает, зачем им эта милипиздрическая по таймлайну встреча и почему они не могли встретиться после занятий.       — Я хотел, если ты «за», подать заявку между парами, — говорит Хёнджин. Ли, наверное, должен радоваться тому, что его мнение настолько значимое и важное, что Хван не мог просто сделать и известить, но на самом деле он рассчитывал именно на это, доверяя хёну поиски третьего. — Минхо сказал, что мы достали и что если не успеем податься отдельно до конца рабочего дня сегодня, то завтра найдём себя в общей группе.       — А ничего, что он не с хореографического?       — Я спросил у Минхо, он спросил у декана, — отвечает Хёнджин. — Говорят, ничего, ему как актёрское мастерство засчитают, и заебись.       Свесив ответственность на Хвана, Ёнбок был готов принять любое решение, но иллюзия выбора воспринялась как издевательство. И пусть Ли понимал, что Хёнджин не думал о том, чтобы задеть его нежные чувства, на душе противно скребли коты.       Несмотря на явный прогресс в уходе от милашничества, настолько укрепиться за такой краткий срок Ли не успел, и, хоть Чонин произвёл не лучшее первое впечатление и хотелось из вредности отказать, раз уж дали возможность, Ёнбок согласился.       Хван, очевидно, считал Чонина подходящим человеком, Хёнджин ещё ни разу не подводил.       Ли подумалось, что ответственность приносит не только проблемы, но и остро желаемую власть.       — Ага, сыграю танцора круче Натали Портман. Если вопрос решили, то предлагаю расходиться, — вмешивается Чонин, поглядывая на наручные часы, но останавливается на полуслове, — нет, вы-то оставайтесь, сколько хотите, но я опаздываю. Тётушка, посчитайте, пожалуйста!       Когда официантка приносит счёт, Чонин заглядывает в книжку и лезет в сумку, Хёнджин тоже смотрит и достаёт карту. Ёнбок не тянется. Ведь для него заказал Хван, и, по идее, платит он.       После оплаты Хёнджин извиняется, просит Ли его подождать и отходит в туалет. Ян, который вроде как торопился, почему-то не уходит и провожает взглядом отходящего хёна.       — Кончай на меня так смотреть, друг Бокки, — мягко, как с ребёнком, говорит Чонин. — Я к твоему парню не лезу и измены ни в каком виде не поддерживаю, не ревнуй.       — Он мне нет, мы дружим.       — Друзья обычно скидываются, в парочках платит тот, кто пригласил, а в хороших отношениях тот, кто не я, — тараторит Ян, поднимаясь с кресла. — В чужие любовные истории лезть не собираюсь, просто на берегу говорю, что не претендую, и смотреть на меня, как на врага народа, кончай.       Хван действительно подаёт их как группу в этот же день, создаёт чат и скидывает туда время и дни, когда они могут пользоваться залом. Чонин, записанный в какао как I.N, закрепляет сообщение. Ли, занятый работой, отмечается смайликом с улыбающимся котом.       Слова Чонина заставили Бокки задуматься. Он вспомнил первый месяц их знакомства, поцелуи Хвана, тактильность и тот разговор на галёрке множество раз мысленно перекручивал. С тех пор их отношения стали значительно ближе. Они проводят много времени вместе в институте и вне. Нередко устраивают вечера кино, сидя на кровати Хёнджина в его общажной комнате, хён сам дублирует конспекты лекций, пропущенных Бокки из-за работы, которую найти помог тоже старший. Хван всегда угощает вкусностями и даже отдал несколько худи, из которых выросли верхние конечности, но больше не целует и не обнимает со спины. Делает ли отсутствие романтических касаний их дружбу действительно дружбой? Ли не знает.

***

      Когда они договариваются встретиться втроём в комнате Хвана и выбрать хотя бы песню, чтобы не тратить на это и без того ограниченное время владения залом, Ли идёт в ближайший супермаркет и берёт самые отвратительные чипсы в мире. Острые до ужаса и с наценкой за бренд, которая заставляет сердце болезненно сжиматься. Но этот ужас — любимый снек Хвана, и однажды они чуть не подрались в магазине, громко споря на весь зал, что лучше — одна пачка по цене трёх или три по цене одной. На самом деле громким из них был только Хван, упорно стоящий на том, что предпочитает меньше и лучше: краткая яркая жизнь нагибает длинную унылую, и он вправе счастливо жрать то, что по кайфу, а не запихивать, что выгоднее — ему же в зале потом отрабатывать — и какой, к чёрту, смысл в целом жить, если делать это не ради удовольствия. Тогда Ли не соглашался и спорил до последнего, и снеки эти, как и те дешёвые, они не взяли. Выбрали средний вариант, назвали компромиссом и остались недовольны, но оба и по-честному. Сейчас Ёнбок эти чипсы берёт, задумывается на пару секунд и берёт вторую пачку, а после ещё и напитки в стеклянных бутылках. На кассе становится дурно, но он продолжает прокручивать мысль, что это лишь игры сознания и он не умрёт от голода в конце месяца. Его зарплата позволяет, и тело не вправе мешать. Он хочет порадовать Хёнджина. Тот тратится на него сильно больше. Поразительно, как эта мысль приносит облегчение.       Хван радуется подгону, как ребёнок. Слишком сильно для парня, который может позволить себе всё, что хочет и приносит удовольствие. Заглядывая в пакет, он чуть ли не пищит от восторга, сжимает плечи Ли так сильно, будто выдавить хочет. Бокки обнимает в ответ, похлопывая по спине. Пришедший раньше Чонин смотрит на них, как на умалишённых. Не понимает, насколько это уникальный момент в их дружбе. Ёнбок впервые за все месяцы знакомства угощает Хвана. Ли в целом впервые в жизни тратит деньги на другого человека с целью сделать приятно, выразить благодарность.       Чонин уместился на полу, и Ёнбок следует примеру, хотя обычно сидит на кровати Хёнджина. Он не позволяет себе оценивать это решение, но прекрасно понимает, как перед сном будет насиловаться и истязаться за очередное проявление ведомости. Не уважает он этого Ян Чонина, чтобы играть, стесняться или смущаться, тем более перед Хёнджином, с которым на пару борется с милашностью.       — Вы, кажется, хорошо друг друга знаете, — со своими соседями за прошедшие пару месяцев Ёнбок не сдвинулся и на миллиметр в сторону той близости, что чувствовалась между хозяевами комнаты, и это с учётом того, что совместных занятий у них не было ни разу, а с комнаты Чонин съехал в первую же неделю учёбы.       — Ну да, мы в одной школе учились. Когда-то я был его принцессой! — согласился Ян. Его форма глаз плохо влияла на общее впечатление, парень казался хитрым лисёнком, в словах которого нужно искать подвох.       — Ага, а вырос и стал шлюхой, — комментирует Хёнджин, с шумом открывая пачку чипсов.       — Лучше быть шлюхой, чем бесплатной давалкой, — фыркает Чонин. — Хотя куда тебе, благодари небо за красивое ебало, Хёнджин, а то с твоим подходом до сих пор девственником остался бы. Ты мог объединить кровати и устроить настоящий траходром, но вместо этого превратил мою в лежачий шкаф.       Этот парень и его пугающая откровенность выбивали Бокки из колеи.       — Была у меня эта ваша «чистая искренняя бесплатная любовь». Потом он женился, и хуй с ним, что на девушке, будучи радужно синим побольше моего, — возмущается Чонин, взмахивая руками, и из голоса игривость пропадает. Он смотрит на Ли. Рассказывает ему. — Так ведь раз сто повторил, что она невинная. Запакованный крем для век, нахуй, а я — мусорный грязный бесплатный пробник. Я запакованным не стану, да и не нужно мне это, но мужики ценят, только когда платят, малыш Бокки, поэтому не ебись бесплатно, оно того не стоит.       — Глубокомысленно пиздец, — комментирует Хван, — но по факту хуйня хернёй. Никакие бабки не стоят тебя, и ни черта это не взаимоимение.       Ёнбок за позиции в целом никогда крепко не держался, но так быстро мнение о человеке ещё не менял. Он бессознательно порывается вперёд и сжимает в ладонях руку Чонина, на которой колец больше, чем нужно, чтобы не выглядеть перебором. Тот на себя тянет от неожиданности, но возвращает обратно.       — Хёнджин просто не понимает ценность денег, потому что у самого семья богатая и ему всегда хватает…       — Ващет у меня не богатая семья, — возмущается Хван, — может, чуть выше среднего. Нам просто хватает, и есть немного ещё. Типа, деньги — это не то, что нужно для счастья.       — Ты бы не мог быть счастливым без крыши над головой и жрачки, — жёстко прерывает Ёнбок. — Деньги — это и счастье, и безопасность, и спокойствие за завтрашний день.       — Знакомый моего двоюродного брата из этих, — Хёнджин прикусывает нижнюю губу и рукой шевелит по кругу, просит слово подкинуть, но Бок помочь не может. «Из этих» слишком много: «из этих пидоров», к примеру, или, раз уж тема о деньгах, «из этих богатеньких» и противоречащее ему «из этих бомжей». Ли даже кажется, что именно это Хван и скажет, что-то инфантильно-наивное по типу: «Он живёт на улице, ест из мусорки гнильё и реально счастлив. Особенно когда вкусное попадается. И питается он небось лучше всех, по-новомодному, всё с плесенью». Спустя пару секунд Хван всё же осознаёт, что помощи ждать бесполезно, и продолжает: — Ну из тех, которые не хотят под правила социума подстраиваться и, типа, такие сверхдуховные, что все блага нахер шлют. Короче, он продал квартиру, взял жену и уехал в Таиланд жить в палатке. Еду сам добывает. Выращивает овощи, рыбу ловит, одежду не шьёт, но обменивается лутом с местными, и всё у него потрясно, кайфует мужик.       — Звучит так себе, — хмыкает Чонин.       — Ну, зато он может быть точно уверен, что его жена не найдёт себе закрытый крем для век, — Хёнджин слазит с кровати, та жалостливо скрипит, он переступает своими длинными ножищами ёнбоковские вытянутые и засовывает упаковку из-под чипсов в брендированный пакет ближайшего супермаркета.       Чонин кривит губы на его слова и вертит телефон, удерживая за кольцо на чехле. Ёнбок знает, что Хёнджин говорит грубые, резкие и неприятные слова не с целью обидеть, а потому что не фильтрует совершенно, Чонин, похоже, тоже знает, и конфликтом тут не пахнет, но чем-то мрачным и болезненным — да. В серостенной комнате повисает давящая тишина, Хёнджин пьёт из пятилитровки воду.       — А откуда ты всё это знаешь, если они там без электричества в палатке обитают? — Ли указывает на неточность в истории Хвана.       — А, да это только он от благ полностью отказался, жена иных взглядов. Часто зависает в городе, — смеётся Хван. — Она этот экспириенс мужа монетизировала. Проводит всякие семинары про то, как свободная духовная жизнь и вся эта муть влияет на женственность, дышит природой через матку и обучает других. Короче говоря, гребёт бабки лопатой и купается в обожании фанатиков.       — Ну, выходит, деньги всё же важны, — кивает Ли. — Да и крем, прости, Чонин, она найти в состоянии.       Чонин стягивает подушку с кровати и заваливается на неё головой, вытягиваясь по полу.       — Вы конченые засранцы, — замечает он, — нельзя осуждать человека за любовь к аналогиям.       — Да я думаю, ей больше нравится быть в центре внимания и поучать, — не соглашается Хёнджин. — Деньги важны, да. Но они тупо один из инструментов для того, чтобы закрыть потребности, а счастье — это когда закрыты все потребности и есть ещё немножко чего-то очень важного. И это не про деньги. Хотя, может и про деньги, но на самом деле можно обойтись без них. Короче, вы слишком сильно цените бабки и слишком не цените жизнь!       — По философии у вас три, садитесь, — закатывает глаза Чонин, а после проверяет пискнувший телефон. — Предлагаю всё же к музыке, потому что если мы продолжим в том же духе, то домой я к ночи не попаду, а спать на твоих шмотках не хочу.       — У меня есть поставленная хоряга на «Play With Fire», её можно расширить на троих, — предлагает Хван. — Ещё можем взять что-нибудь из свежего, типа BTS, всегда на хайпе. А у вас что?       — Может, «Hype Boy»? Они сейчас тоже очень популярны. Хотя мне больше нравится TWICE, но нас мало для TWICE, и я не думаю…       — Парни, вы же понимаете, что там каждый первый будет BTS, TWICE, Hype Boy… — перечисляет Чонин.       — Это песня NewJeans, — информирует Ли.       — Если бы ты знал, как мне плевать, — возмущается Чонин. — Не перебивай. В общем, их там будет, как грязи, и пока до нас очередь дойдёт, все так задерутся это слушать…       — Согласен, надо брать что-то не из свежака, — кивает Хван, скроля плейлист. Чонин, которого перебили дважды за предложение, выглядит так, будто кому-то сейчас не только перьевая подушка в лицо полетит. — Может, что-то ностальгическое?       Они слушают многое. BIGBANG, ENHYPEN и даже треки Пак Джинёна. Когда очередь в плейлисте Хвана доходит до 2PM, Ян Чонин устраивает настоящий концерт, из-за которого в стены стучат соседи.       По итогу останавливаются на песне «Wolf» от EXO. Ли её выход пропустил мимо, а у Хвана с Яном оказалось немало историй, с ней связанных. И пусть их трое, а не девять, порешали — чай не тварями дрожащими именуются и хорягу поставить смогут.

***

      Как оказалось, нет. Они были в самом разгаре второй тренировки. Танец, в принципе, уже проклёвывался, но связок не хватало, да и ярких деталей, по мнению Хёнджина, тоже.       Первым замечает Чонин. Резко поклонившись, он выпрямляет спину и спешит выключить музыку. Но Минхо просит продолжить.       — И это всё, на что хватило фантазии? — спрашивает он разочарованно.       — Ну, Ёнбок ещё может акробатику показать.       — Ну раз Ли может показать акробатику, то ситуация существенно меняется, — куратор проходит вглубь комнаты и, развернувшись к зеркалу, показательно шумно выдыхает. — Попробуем вам помочь.       — Вы поставите нам танец?       Чонин удивляется, Ёнбок напрягается, а Хван воодушевляется. Ли Минхо был строгим, не пропускал лекции, всегда проверял задания, задавал вопросы с подковыркой и никогда не давал подсказки и уж тем более готовые ответы. Разумеется, он был в списке любимых «правильных» преподавателей Хвана. Возможно даже, что с переменной успешностью занимал лидирующую позицию.       — Я попробую чему-то вас обучить, а вы, в свою очередь, попытаетесь что-то из этого использовать. Непростая задача и для вас, и для меня.       После он просит включить музыку и повторяет вместе с ними то, что видел пару минут раннее.       — Во-первых, танец слишком лёгкий, не в хорошем смысле. Вам нужно это исправить.       — Мы планировали добавить акробатики, — моментально реагирует Хёнджин, — и крамп.       — Во-вторых, приёмыш, — обращается преподаватель к Чонину, — амплитуда твоих движений недостаточно обширная. Прикладывай больше силы и делай резче. Если ты ударишь воздух, он не ударит тебя в ответ.       После, глядя в зеркало, он показывает несколько раз, и Чонин пытается повторить, но, судя по реакции Минхо, получается не так, как должно. Тот встаёт рядом и показывает из раза в раз, смотрит, как делает Чонин, и показывает снова.       — Продолжай и, может быть, получится, Ёнбок, относительно движений терпимо, но с мимикой проблемы. Отработай. Хёнджин, твои дополнительные движения смотрятся интересно, но стоит заниматься этим, когда ты в центре, — отмечает преподаватель, и Хван комментарий воспринимает по большей мере как комплимент, от того улыбку тянет чуть ли не до ушей. — Когда ты делаешь это, стоя сзади, то отвлекаешь внимание и гасишь остальных.       Он говорит, что зайдёт к ним на одну из будущих репетиций и им стоит успеть склепать из говна и палок нормальный танец.       — А Джинни-то поплыл, — тянет Чонин, как только за Минхо закрываются двери. — Акстись, за ним каждый год по половине курса бегает, говорят — занят, математическую белку потрахивает.       — Да ты гонишь, — последнее высказывание настолько возмущает Хвана, что остальное кажется незначительным.       — Ну, может быть, — поднимая руки в сдающемся жесте, соглашается Чонин. — Может, это белка поёбывает его.       Под конец месяца у них с горем пополам вырисовывается танец. Стая из трёх волков эпично не выглядит, поэтому, чтобы добавить огня в историю выступления, решают добавить конфликта. Хван шутит, что сражаются за него, Чонин и Ёнбок, выполняя парные движения, воображают разное. Ли делится, что представляет сменщика с ублюдским почерком. Чонин в фантазиях не признаётся, но говорит, что бесящих людей в жизни хватает — есть кого припомнить — да и в артистизм он умеет лучше всех присутствующих. Не подведёт.       Их стычку останавливает Хван — это препарасьон к первому сольному фрагменту. После воинственного скачка в танце нежность и плавность Хёнджина выглядят завораживающе.       Также добавляется и акробатика, несколько киков, движение, которое Чонин прозвал «кошачье хоба», и сальто на одной руке, которое выполняют двое танцоров.       Они сознательно уходят от большинства одинаковых движений, стараясь, чтобы сочеталось, но различалось. Это прикрывает проблемы с синхронном и подталкивает пересмотреть выступление ещё раз.       Танец заканчивается тем, что Хёнджин, танцующий о равенстве и мире, забирает добычу себе.       Ёнбок не думал, что они отнесутся к этому с такой серьёзностью. Он рассчитывал на вариант «покажем достаточно, чтобы не быть худшими, но победа не нужна». В пользу этой позиции говорило и то, что Хван выбрал Чонина, который комфортен, но не с хореографического.       Ли ошибался. Во-первых, Чонин до поступления занимался вместе с Хёнджином, и навыки у него очень даже. Во-вторых, Хван любил танцевать, находиться рядом с друзьями и ненавидел проигрывать. Кажется, репетиции для Хёнджина — это то самое «немного ещё».

***

      Они договаривались вдвоём отработать прыжок в понедельник.       Именно поэтому, когда Хёнджин не появляется на парах, а после и в зале, Ли начинает волноваться. Это чувство нарастает после того, как ручка двери общажной комнаты Хвана не поддаётся, на стук никто не реагирует, звонки безответны, и даже смайлика в ответ на сообщения Ёнбок не получает.       Он возвращается к себе. Заваливается на постель. Муха кружит, садится на тумбу, жужжит. От волнения подташнивает. Что делать в таких ситуациях, Ли не знает. Что думать — тоже. Хван никогда не пропадал, не пропускал занятия и не игнорировал. Возможно, хёна уже нет среди живых. Шёл обратно в общежитие, подкараулили в подворотне, хотели деньги отобрать. Хёнджин наверняка не смог смолчать и выебнулся — вот и получил перо под ребро, истёк кровью и лежит там на обоссанном асфальте.       Телефон пищит. Хван в личку извиняется за то, что проебал репетицию — как всегда, одну фразу десятком сообщений. В чат команды скидывает картинку.       — Я извиняюсь перед Ян Чонином за то, что всегда считал его увлечения астрологией ебланством, — пишет Хван, — обязуюсь пересмотреть своё отношение к Шинтаро Мидориме, любить и уважать его также, как Кисе, и прошу снять с меня порчу на понос с блевотой, потому что заебался.       В ответ Чонин записывает голосовое с преувеличенно злодейским смехом.       — А я говорил, что у рыб двенадцатое место по удаче, — пишет Ян ниже. — Бокки, а ты кто и когда родился?       — Дева, пятнадцатого сентября.       — У вас пятое, счастливый предмет — суп, цвет — синий, — спустя пару минут отвечает Чонин. — Советуют провести время с близкими людьми.       Либо Хван скидывает Чонину их переписку, либо Ян — экстрасенс, потому что в это же время Хёнджин в личке рассказывает о том, как блюёт дальше, чем видит, умирает от обезвоживания и собственной тупости. Клянётся, что всегда будет проверять срок годности у хлебобулочных и что в целом вкус нормальный, не подозрительный был.       Хёнджин планирует ещё пару дней отдохнуть дома. Ёнбок соглашается с тем, что обнимать домашний туалет чуть приятнее, чем общажный общественный. А после Хван вкидывает дурацкую, на первый взгляд, идею:       — Если мой верный друг Ёнбокки соскучился по мне очень сильно, то он может прийти ко мне в гости. Я живу не так уж далеко от института, и у меня есть свежие домашние котлеты. Самого на них сейчас не тянет, но для друга мне ничего не жалко.       И скидывает адрес.       — Я не думаю, что это будет удобно тебе и твоей семье. Раз нездоровится, отдохни, — отвечает Ли на это сообщение.       — Буду реально рад, если ты придёшь.       И вот Ёнбок, зашедший в многоэтажку вместе с другими жильцами, мнётся у железной двери с кодовым замком. В руках бутыль минералки и конспекты сегодняшних лекций. Он убеждает себя в том, что просто пользуется возможностью впервые за весну поесть мяса, на самом же деле бежит от неутихающего волнения. Вот увидит Хёнджина живым и довольным — может, и отпустит.       Ли отписывается в какао и через пару секунд слышит спешащего открыть Хвана.       Губы белые, грязные волосы собраны в низкий хвост, футболка на пару размеров больше, поэтому плечо голое, и шорты до колен. Выглядит измученным, но лыбится, сверкая зубами.       — Ты слишком сильно радуешься, — замечает Ли, — мне неловко.       Хван указывает на полку для обуви, тапочки домашние подаёт, воду с конспектами забирает и на комод ставит, подшучивает о том, как младший жить без хёна не может.       — Я пришёл ради котлет, — врёт Ли. — Надеюсь, ты хочешь мне их скормить не потому, что они хреновые.       — Хей-хей! — возмущённо перебивает Хёнджин. — Эти котлетки мама делала, клянусь, они будут лучшими в твоей жизни!       Квартира Хвана выглядит киношной. Слишком бело, чисто и стильно для жилой. Дискомфортно. Впрочем, Хёнджин тоже на первый взгляд простым и свойским не казался.       — Чуть выше среднего, — припоминает Ёнбок и думает, что такие середнячки в родном Ульчжин-ыпе были бы глубоко зажиточными.       — Отец слегка помешан на белом и чистоте, — кивает Хван и тараторит взволнованно. Обычно он так не говорит, но обычно и Ёнбок не бывает на столь личной территории. — Думаю, это общеврачебный заёб, ну типа профессиональная девиация. Пошли ко мне, у меня родненький срачельник.       — Так твой отец медик, — хмыкает Ли, следуя за старшим.       — Мама тоже, оба стоматологи, — смеётся он и вертит рукой у рта, указывает на идеальный прикус. — Я прошёл то, что многим даже не снилось, брекеты дважды ставили, причём не современные, а уродские, которые, типа, эффективней. Ни пожрать, ни пососаться. А твои?       — Моих нет.       Хван тормозит, разворачивается, напрягает извилины, от чего меж бровей вертикальная морщинка проявляется, и наваливается на младшего, обнимая.       — Не ебу, что говорить, — признаётся он, — и поддерживать нихуя не умею, но хочу. Ты это, крепись, наверное, и я рядом, если вдруг что, понимаешь?       — Понимаю, — хмыкает Ли обнимая в ответ. — Всё в норме, я, типа, не терял, ни черта не помню и не особо парюсь.       Ощущается неловкость. Обниматься приятно, но душно.       — И как тебя родители-медики в танцоры отпустили, — пытается перевести тему Ли. Хван намёки время от времени понимает, поэтому отстраняется, делает ещё пару шагов по коридору, открывает дверь и пропускает младшего вперёд.       — Мама по молодости мечтала быть актрисой, — отвечает Хёнджин, — но дедушка не пустил. Она послушалась, но решила, типа, не быть, как он. Когда отец попытался настаивать на юридическом, клянусь, я думал, его порвут.       В комнате Хёнджина действительно близкий сердцу срачельник. В отличие от общаги, здесь нет дополнительной кровати, которую можно преобразовать в шкаф, но есть два полностью заваленных стула; на столе, помимо ноута на охлаждающей подставке, кладезь синих и белых кружек. Первых подавляющее большинство. Голубые стены девственно чисты везде, кроме как у кровати. Хёнджин любит рисовать. Насколько он хорош — вопрос спорный — но то, что это приносило хёну удовольствие, Ёнбок замечал на парах истории. А ещё в конспектах, которые Хван дублировал для него, притом так стремясь выделить важное, что листы могли похвастаться всем радужным многообразием выделительных маркеров Хёнджина.       Это увлечение казалось максимально логично-естественным, учитывая, как старший воспринимал мир.       Иногда на парах Ёнбок видел, как Хван пялился, а хён, заметив это, каждый раз выдавал что-то новое, к примеру: «У тебя на левой щеке тридцать шесть веснушек, интересно, станет ли их больше летом», — или: «Ты впервые надел этот худак, тебе идёт зелёный». Хёнджин, казалось, узнает его даже по обрезанной фотке уголка глаз. Ли бы так никогда не смог, но покажи ему движения рук — собирательно-перебирательные, которыми хён завязывает хвостики, или поглаживающе-давящие, которыми он натирает губы, задумавшись, — и Ли узнает, не сомневаясь ни единой секунды.       У кровати стояло ведро, Хван поспешил спрятать его за изголовье.       — Оно чистое, прости, — рука тянется к волосам, выдавая смущение хозяина. Ёнбок вглядывается в него с небывалым упорством и убеждает себя в том, что это волнение исключительно за собственную шкуру и он просто хочет успеть вовремя среагировать, уйдя из-под извержений вулкана. — Мне будет спокойнее с ним.       — Я знал, что иду к блюющему, Джинни.       Хён кивает и указывает на кровать,       — Ты это, падай, я сейчас котлет принесу, и что-нибудь посмотрим. У меня настолки есть, картина по номерам, на ноуте есть дота. Могу одолжить второй у мамы, и покатаем, но если ты из этих, лигошников, то можем и в лигу, толерантность сто из ста, ни за что не осуждаю.       — Неси давай, — кивает Ёнбок, чтобы поток остановить. Кровать у Хвана мягкая и не застеленная, он нагло суёт ноги под одеяло.       Хёнджин приносит целую тарелку котлет, а вместе с ней ещё такую же с ягодами.       — Это вместо чипсов, — кивает он, посмеиваясь. — Если в дом попадут снеки, произойдёт катастрофа. Массовые разрывы задниц.       — Кажется, я выяснил причину съехать в общежитие, — хмыкает Бок. Хван снеки жрал пачками. Кажется, кроме них ни черта не употреблял.       — Ну да, — соглашается тот. — Да и вообще, кто откажется от свободной весёло-разгульной общажной жизни? Я планировал тусить, напиваться и кайфовать по полной.       — Не повезло, не подфартило.       — Ну, общага у нас спокойнее, чем ожидалось, — соглашается Хван. — Но медь искал, а откопал золото. Мне наши междусобойчики нравятся и, блять, спасибо, что пришёл.       — Не за что, готов наводить суету и объедать тебя двадцать четыре на семь, — Ли тянет первую котлету. — Всё ещё подозреваю, что тут не всё чисто, ты слишком счастливый для того, у кого под носом котлетки уводят.       — Невозможно не быть счастливым около тебя, — шепчет Хван, подмигивая, за что получает локтем в живот. — Блять, больно!       — Мне тоже, Джинни, — с набитым ртом жалуется Ли. — Вырубай шуточки, а то блевать будем на пару.       — Так я и не шутил, — Хван потирает живот и очень старается показать, насколько якобы обижен и оскорблён. — Когда мы вместе — это «счастье», выкупаешь? Ну, «Хён» от «Хёнджин» и «Бок» от «Ёнбок». «Хёнбок» — счастье.       — Это определённо лучшее, что придумывали с моим именем, — хмыкает Ли. — Оказывается, созвучно не только с оскорблениями, но и со счастьем, кто бы мог подумать.       — Кайфовое имя, редкое…       — Подходящее деду.       Хван задумывается на пару минут, спиной прижимаясь к разрисованной стене.       — Ты в курсе, что можно сменить? — спрашивает он спустя пару минут. — Можно, прям как китайцы, ну, взрослое имя взять; можно, как в мире делают, доки поменять; а можно, как наш Ли Минхо — он всегда заявляется как Lee Know.       — Ты сталкеришь нашего куратора?       — Не сталкерю, но фанатею. Реально классно двигается… Ты видел. Сценические имена — распространённая херня, так что, если хочешь, чтобы не звали Ёнбоком, назовись каким-нибудь английским. Предлагаю «Дин».       Ёнбок, недолго думая, хватает подушку и осыпает хёна хаотичными ударами.       — Себе рабское имя бери, Хван! — ругается он.       Потасовка кончается быстро, длинные конечности — читерство, которое Хёнджин умеет использовать. Он прижимает Ли к кровати собственным весом и тараторит:       — Блять, я не думал об этом! Я в Америке юзал «Сэм», думал, будем, как те братья из сверхов, кончай пинаться!       В то, что Хёнджин предлагал, не подумав, Ёнбок верит. Это в стиле старшего. Поэтому успокаивается. Хван отстраняется снова, принимая сидячее положение. Ли продолжает лежать.       — Ещё можно Фииилыкс, — играя бровью, предлагает Хван, — ну, типа «feel» и «икс», как неизвестное в уравнении. Ты вызываешь новые незнакомые чувства…       — Хван, — устало отвечает Ёнбок, — кончай, или я пошёл.       От греха подальше решают включить на ноуте кино. Хёнджин чуть ли не укладывается на Ёнбока, но на правах больного сегодня позволительно.       Ли сложно самому себе признаться в том, что творчество Миядзаки не впечатляет. Компьютерная рисовка убивает душевность, да и волосы главных женщин мультфильма напрягают. Примерно на середине он перестаёт пытаться смотреть, опускает голову, наблюдает, как от смены кадров на лице Хвана тени играют. Очень хочется понять, что у старшего в голове, но в последнее время Ёнбок даже в собственной разобраться не может, куда там. Ногам под хвановским одеялом тепло, его тушка ощущается приятным давлением. Ли чувствует поразительное умиротворение.       Момент ломает шум входной двери, Хван подскакивает и идёт встречать с громогласным:       — Мам, я не один!       Ёнбок думает о том, как правильнее поступить. Выйти и познакомиться или оставаться на месте и не мешать, но вопрос исчезает сам собой, потому что Хван возвращается вместе с мамой.       Та мило улыбается, говорит, что Джинни давненько не приводил друзей и что на улице дождь. Она предлагает остаться на ночь, Хёнджин тут же поддерживает идею.       — Там ливень, а завтра первая пара после обеда, оставайся, а? — Хван заваливается рядом, руки на плечи Бока закидывает и на ноут кивает. — Поужинаем, досмотрим аниме, обсудим.       — Хреновое аниме, на Миядзаки совсем не похоже, — жалуется Ёнбок. — Я думал, что будет похоже на Ведьмину службу доставки.       — Но Ая — не Кики, — улыбается Хван. — И анимешка Миядзаки-сына.       Хёнджин за него буквально держится, до метро далеко, первая пара действительно после перерыва, и так хорошо, что уходить не хочется.       — Ужин, смотрим службу доставки, — загибает пальцы Ли, — и у стены спишь ты.       Еда вкусная. Семейка Хвана умеет казаться милой. Ли смотрит в их красивые лица и, когда они с Джинни возвращаются в комнату старшего, выдаёт:       — Ты приёмный.       — Ага, — кивает Хван моментально, кажется, совсем не думая, и смотрит Ёнбоку в глаза. — Меня у китайцев выкупили.       Ёнбок теряется. Он слышал пару десятков историй об этом, когда был младше, а недавно, буквально на прошлой неделе, в новостях читал, что срок получила женщина, пятнадцать лет ворующая детей из бедных китайских семей. Она продавала их. Считала, что не заслуживает наказания, потому что жизнь в бедности могла бы быть хуже, чем в семье, дорого оценившей дитя. Именно поэтому Ёнбок принимает слова Хвана за чистую монету. Недоумевает. Что на такое ответить можно? Он вспоминает, как чуть раннее сегодня Хван в качестве поддержки сжимал его в объятиях.       Ли давит на бока, чтобы Хёнджин смог ощутить всю силу поддержки, тот губу прикусывает, голову вверх приподнимает и моргает учащённо, будто бы слёзы пытается сдержать, а после начинает истерически каркающе смеяться и волосы на голове Ёнбока трепать. Очевидно, не хочет быть единственным с грязной башкой. Ли теряется ещё больше.       — Это версия моей матери на вопрос, как я появился, — поясняет Хёнджин, задыхаясь и сбиваясь из-за смеха. — Все говорят, что мы непохожи, но я просто в деда.       Ли бьёт его локтем в живот. Не причинить боль, но разрушить его дурацкий игривый настрой.       Все идёт по плану Ёнбока ровно до того момента, как уснувший Хван начинает разговаривать во сне, пытаясь всучить неизвестному зелёные яблоки. Ли вглядывается в потолок, будто бы там есть на что смотреть. Удивляется тому, что бормотание под ухом не раздражает. Не то чтобы лекция Хёнджина о том, что червячки в яблоках говорят об их S-классном сорте, интересовала Ёнбока в первом часу ночи, но она умиротворяла. Как шум воды — не сводящая с ума падающая капля, а перетекание и бурление морской волны.       Он всё равно не уснул бы. Слишком много мыслей. Бормотание перебивает внутренний голос.

***

      Утром его кормят завтраком, крепко сжимают в объятиях и спрашивают, зайдёт ли после пар. Ли не сможет. После учёбы — работа, а потом спать. Третьи сутки бодрости подряд не вынесет.       Бессонная ночь влияет сильно. Работает на автомате, допускает ошибки, путая цифры и номера машин, разливает кофе, пытаясь донести до стола. Потеет, пока моет пол — так, что футболка липнет, — и от мыслей отмахнуться не получается. Одна конкретная циркулирует, подавляя все остальные, и Ли решается. Открывает гугл и задаёт вопрос, мучивший последние пару месяцев: «В чём разница между дружбой и отношениями?» Первая ссылка информирует, что любовь — это связь двух людей, построенная на глубоком взаимном чувстве. Ёнбоку это кажется обесцениванием чувств всех, не взаимно любящих. Понятие дружбы звучит ещё хуже. Тоже отношения, только теперь не на чувстве, а на бескорыстии, доверии и искренности. В таком случае люди зря влюблены в любовь. Дружба звучит ближе и интереснее.       Он открывает вторую страницу. Статья называется «В чём разница между любовью и дружбой». Бокки кажется, что если из неё вырезать «невозможно однозначно сказать» и предлоги, то останется две строчки — названия подтем.       Любовь часто начинается с нотки безумия. Возможно. Хван в целом та ещё нотка безумия.       Влюблённость и любовь сопровождаются телесными реакциями.       Он уже думал об этом. Делает ли отношения дружбой отсутствие романтических касаний? Этот вопрос кажется насущным. Правильным. Возможно, потому что Ли и сам пришёл к нему раньше.       Он задумывается. Основательно. Думает, что чувствовал, когда целовался с Хваном. Когда обнимались. Когда лежали в одной кровати. Это было облегчение. Комфорт. Спокойствие. Но он никогда не чувствовал возбуждение. Не рассматривал Хёнджина в этом плане, даже целуясь с ним.       Ли думает об этом до конца рабочей смены, по дороге домой и утром следующего дня, а после решает, что лучшее решение — практическое. Закрывается в кабинке туалета и изменяет Вине Скай с помощью инстаграма Хвана. Редкое самоудовлетворение, богатая фантазия и губы хёна неплохо справляются, но блядские ямочки на пояснице — это чёртова ульта, поражающая вспышкой удовольствия. Ли понадобилось вдвое больше времени на то, чтобы прийти в себя после эксперимента.       Это многое проясняет в голове, но смотреть в глаза Хёнджина неловко.       После пар Ёнбок сбегает на работу, спит и повторяет процедуру вновь. Они почти не общаются, потому что Ли в том состоянии, когда шаг — и вы в бездне, как дурак на одноимённой карте. А он не готов. Морально и физически. Много думает и даже чертит таблички на задней стороне тетради. Что он может дать и что получить? Какие плюсы, и чем это может грозить? А что, если Хван не заинтересован в нём и Ли просто разрушит то, что они имеют?       Ёнбок мало понимал в отношениях и том, как они должны строиться, но видел их союзом двух зрелых людей, которые понимают, чего хотят от жизни, и двигаются в этом направлении.       Он не чувствовал себя зрелым. Хвана тем более.       Нет. Хёнджин не плохой. Очаровательный, добродушный, милый. Хван при всей своей названной резкости и издёрганности может быть нежным, мягким, ласковым, но всё ещё ребёнком. Непостоянным и ветреным. Он терпеливо мог стоять в очереди за новым тортиком в кофейне через дорогу. Но оставлял продукты на кассе и шёл в другой магазин, если перед ним было более трёх людей, а просьбу открыть вторую кассу игнорировали. Да Хван даже писать спокойно не мог. Ли часто видел, заглядывая в телефон хёна, как тот, быстро дёргая пальцами, печатал огромное сообщение капсом. Потом стирал половину слов, переписывая нормальным шрифтом, но оставлял ударные. Важные. Те самые слова, которые бы говорил с особой интонацией. Даже когда общался со старшими, что говорило о хреновеньком воспитании. В общем, Хван под типаж идеального спутника не подходил, да и сам Ёнбок тоже.       Ли возвращается после ночной смены, когда приходит голосовое сообщение от Джинни. Тот говорит, что Чонин словил депрессивную фазу, но его уже отпустило, и для закрепления результатов они намерены ехать в клуб отжигать, бухать и забываться. Чонин на фоне кричит про стриптиз на столе. Ли это кажется хорошей возможностью столкнуться со страхом лицом к лицу, поэтому он подрывается вместе с ними.       План напиться они успешно выполняют втроём, стриптиз из него выпадает, а отжигание Чонин полностью берёт на себя.       — Кто платит, тот и заказывает музыку, — говорит он, в девятый раз ставя на караоке-автомате «Heartbeat».       Сознание Ёнбока хватается за эту мысль. Она бьётся о его череп, как пойманная в лунке рыба об лёд, но пробиться не в состоянии.       Хёнджин растекается по креслу, листает барную карту и подсовывает её Ли, чтобы выбрал. Тот откладывает обратно.       Хван спрашивает, что случилось с его настроением, и Ёнбок в общих чертах пытается объяснить.       — Ты реально загоняешься из-за фразочки постистеричного убуханного Нини? — спрашивает Хван поражённо. — Фииликс, это выражение вечно недовольных сервисом клиентов и ебланов. Типа, финансовый абьюз — реальная тема, но желание угостить ебучим напитком не имеет к этому никакого отношения. Мы оба знаем, что ты прекрасно можешь прожить без него. Я просто хочу сделать приятно. И я не хочу бухать сам на сам, а Чонину лучше больше не наливать.       — И кто из нас ещё загнался, Джинни, забей, я просто устал, и меня переклинило.       — Если хочешь что-то, выбери, — кивает Хёнджин на меню. — Если реально не хочешь, то хуй с тобой, но, Бокки, если и соглашаться с тем, что музыку заказывает тот, кто платит, то обрати внимание, что мы сами выбираем, танцевать под неё или нет. В целом, могли бы взять и уйти, но этот доморощенный недоайдол — друг, и оставлять его одного — пидорство, а мужику его звонить без согласия — крысинство. Поэтому сидим, следим. Не потому что обязаны, а потому что друзья.       Ёнбок оглядывается на Чонина, который, очевидно, ещё даже до пика не дошёл, и соглашается с тем, что бросать его сам на сам недопустимо.       Чуть позже тем же вечером Ли держит лоб блюющего Чонина, помогает ему умыться и прижимает к себе трясущееся тело. Хван в этом деле оказался не помощником. Как только увидел блевоту — решил добавить и собственной.       — Он пишет мне, — бормочет Ян, — он, блять, мне пишет и говорит, что скучает, сука, я всё ещё люблю его, а Чана, блять, нет, а Чан ахуенный. И с женатиком я трахаться не буду, я ж не конченый, чтобы с женатиком ебаться, но, сука, я всё ещё люблю, понимаешь, Ёнбок?       Ли понимает даже больше, чем хочет.       — Почему все такие придурки?! — продолжает Чонин, по дороге к такси. — Уеду от вас к австралийским паукам. Они хотя бы решительные. Ты такое солнышко, а Хённи, как свечечка — ну, загорается, когда ты рядом, и тухнет, когда тебя нет. Думаю, поэтому он тебя и держится. Ему гореть нравится. А тебе?!

***

      После они в очередной раз ругаются в магазине из-за цен, и Ли срывается и высказывается на тему того, что Хван — ребёнок, который деньги не бережёт и во взрослом мире ни на что не годен. Кажется, его заносит на повороте, и он также говорит, что Хёнджин в целом ничего не представляет, кроме красивого личика и уёбски упрямого характера. Хван уходит. И они не общаются целые выходные. И Ли сходит с ума. Потому что без Хёнджина странно, плохо, холодно и неспокойно. Без него пусто. Без него не хочется. И он запоминает урок. Потому что началось всё не с чипсов, а со школьниц, пытающихся познакомиться.       А в понедельник Хван бросает сумку на парту перед носом младшего.       — Да, красивый. Если бы у меня была одна нога, я использовал бы костыль; если бы не было языка — юзал бы руки; если бы накрылся кишечник — срал бы по трубочке в специальную сумочку. Если бы да кабы. Мы живём жизнь с тем, что имеем, и я не вижу ничего плохого в том, чтобы использовать те возможности, которые есть.       — Красота не навсегда, и родители тоже.       — Мы тоже не вечные, — отвечает Хван. — Я решаю проблемы по мере поступления. А ты пытаешься справиться с теми, которые ещё даже не случились. Ты по определению проиграл. И ты дохуя меня недооцениваешь, но если мне нужно устроиться на работу, чтобы завоевать уважение господина Ли, то я готов заняться этим на каникулах после баттла, который мы выиграем.       Сомнений с каждым днём становилось всё меньше.       Те, кто танцевал до них, выглядели до смешного просто, и Хван, рукой указывая на сцену, шептал Боку на ухо, что победа у них в кармане.       Те, кто выступал после, выглядели забавно, но непрофессионально, и, кажется, даже Чонин был убеждён в том, что первое место целиком и полностью будет принадлежать им.       А оказалось, что всё обстоит совершенно иначе. Они перемудрили. И пусть факультет, себя и собственные навыки представили на высшем уровне, но победу уступили второкурсникам с групповым танцем-кавером на «Queencard».       И даже возмутиться не получалось. Старшеклассники танцевали вместе с ними.       Позже в общежитии Хван взялся за конспекты, ведь экзамен Ли Минхо теперь придётся сдавать самостоятельно. Улёгшийся на его ногах Феликс в сотый раз пересматривал видео с их выступления, снятое парнем Чонина.       Кто бы что ни говорил, а они лучшие. И впереди ещё три года, чтобы доказать это. Им хорошо вместе. Здесь и сейчас. В моменте. И Ли вдыхает запах ароматических свечей, залипает на гирлянды, развешенные ими же, и впервые в жизни ощущает себя уверенным.       — Знаешь, я Филикс, — говорит Ли, блокируя телефон. — Чувствую что-то неизведанное. И, думаю, ты тоже чувствуешь. Мне так кажется. Может, я ошибаюсь, и ты не...       Хван резким порывом подаётся вперёд и сжимает его в объятиях, наваливаясь. Тяжёлый. Плотный. Тёплый и пахнущий лимонным одеколоном. Дешевотканный свитер с картиной быка Ли Чжун Сопа колется, но Ёнбок всё равно прижимается сильнее. Потому что это потребность и даже немного больше.       Их первый поцелуй совсем не такой, как прежние. Значимый. И греет, как солнце в июльский день. Ли кажется, что именно так чувствуется счастье. Осталось только научить Хвана экономить и никогда не допускать общего бюджета.