А у нас так

Катя уже в который «последний» раз оглядела себя в зеркале. — Но ведь хороша же! — прошептала довольно. — Всё-таки я молодец, что купила это платье! Как на меня шито. И ножки у меня очень даже ничего, — она повернула голову, чуть изогнув шею и любуясь. — Не врала Алла... — её кожа мгновенно покрылась мурашками. Катя нахмурилась. «У тебя сегодня свидание, между прочим, с человеком, который должен стать... — она скривилась, как от зубной боли. — ...твоим оплотом в жизни». Взяв поднос с журнального столика, она в последний-предпоследний разочек глянула на себя в зеркало и, чуть задрав подбородок, направилась к комнате Аллы. — Ваш кофе, сэр, — произнесла она почтительно, впившись взглядом в Аллу, лежащую в кровати. Та мигом юркнула под одеяло, только нос да копна всклокоченных волос виднелись. Катя улыбнулась: — Ты смешная. — Потому что лохматая, да? — пальцы Аллы, как гребёнка, прошлись вперёд-назад по голове. — Мне нравится, — Катя шагнула к кровати. — Куда поставить? Алла протянула руки, принимая поднос: — Вау! Серьёзно?! Настоящий кофе и сырники! — Да. С ванилином, — Катя отвела взгляд от плеча с приспущенной бретелькой. — Обожаю! Катя не смогла сдержать улыбку: Алла выражала восторг так по-детски открыто. Если бы не эта бретелька на чуть костлявом плече, которую хотелось приспустить и целовать нежную кожу... — Приятного аппетита, — она погасила улыбку. — Как тебе мой наряд? — Хорошо, — Алла глотнула кофе и взяла сырник. «Не глянула даже. Раньше я ей в старых мешковатых джинсах нравилась, а теперь что не так?» Катино приподнятое настроение как корова языком слизала. Предстоящий день вдруг ощетинился заботами и хлопотами: дожарить сырники, поговорить с Галкой о предстоящей свадьбе, научить её шинковать капусту и заквасить банок три... А потом ещё идти в театр. Она вздохнула. — Ладно. Я на кухню. Дел ещё полно, а к шестнадцати тридцати мне надо быть на Владимирской... Может, ты меня подвезёшь? — Куда? «Наконец-то соизволила глаза поднять». — К Оперному театру. Познакомишься с Иваном Фёдоровичем. Лицо Аллы скривилось: — Нафиг мне с ним знакомиться? — Ну-у... — глаза Кати забегали по комнате. Она вдруг заметила лифчик на спинке стула. Почувствовала, как подступает к щекам предательский румянец. «Как подросток, которого засекли за просмотром порно. Да что же это со мной творится?!» — подумала с раздражением. — Мне было бы интересно познакомиться с твоей женщиной. — Серьёзно? — Алла положила надкусанный сырник на тарелку и, поставив поднос на тумбочку, села. — Конечно, — сказала Катя, уставясь на коленки Аллы. «Стоит мне сделать шаг, и я могу к ним прикоснуться, погладить. Проведу ладонью сперва вниз, а потом вверх... — она сглотнула. — Алла бы сперва, конечно, была в ахуе, а потом...» — её лицо запылало ещё сильнее, словно в кожу сотни иголочек всадили. — Скоро у тебя будет такая возможность. — То есть? — едва выдушила из себя Катя внезапно помертвевшими губами. — У Ларисы, моей бывшей, через неделю приём к врачу в институт эндокринологии. К восьми утра уже нужно быть на месте. Вот она и спросила, смогу ли я её приютить на ночь, чтобы ей не переться из Броваров на такси. А так как я на данный момент снимаю у тебя комнату, то прошу разрешения пригласить её сюда. Мы бы здесь переночевали, — рука Аллы любовно прошлась по одеялу, соскользнула на простыню... «Нет! Никогда! Бред! — захотелось Кате заорать, ударив словами наотмашь по улыбающемуся лицу. — Конечно, они будут трахаться. Плевать, что за стеной хозяйка... А какое мне дело, кто приедет к моей сватье? Наоборот, я радоваться должна, потому что мне ли не знать, как плохо одной». — Пусть едет, — так и не глянув на Аллу, Катя развернулась и вышла из спальни. Влетев в ванную, она стянула с себя платье и с раздражением бросила его на стиральную машинку. — Нечего перед свиньями бисер метать, — она оглядела себя в зеркале. Для лучшего обзора встала на цыпочки. Теперь грудь была видна хорошо. Катя мееедленно потянула бретельку бюстгальтера вниз, повела плечом. Проступившая ключица вызвала ощущение щемящей жалости и тоски. — Никто не оценит и не поймёт, — прошептала она печально, отворачиваясь от зеркала. *** Катя жарила сырники и разговаривала с сестрой по телефону. Краем глаза она увидела, как на кухню вошла Алла. Не подав виду, что заметила вошедшую, сказала: — Сегодня иду в театр с кавалером. На вопрос Нади «Кто такой?», зачастила: — Очень интересный мужчина. Интеллигентный. Физик... Тарелка с недоеденными сырниками появилась на столешнице возле плиты, а сама Алла, не проронив ни слова, вышла из кухни. Катя проводила её взглядом. — Ну, физик, и что? — нетерпеливилась сестра. — Ничего. Физик как физик, — желание рассказывать об Иване Фёдоровиче исчезло. *** Вот уж действительно, как не задался день с утра... Сырники подгорели. Когда Катя шинковала капусту — порезала палец. С Галкой поругались: та рассказала, как Лёша давал Ангелинке банан и она так смешно чмокала. Лёша говорит, что уже надо ей вводить прикорм... — Ах, Лёша говорит! Выдающийся эксперт по прикорму. А он знает, что двухмесячным младенцам категорически нельзя ничего, кроме смесей, давать?! А Лёша не рекомендовал ребёнка сырниками накормить? Такой же умный, как и его мамаша! — зло выплёвывала слова Катя, тряся забинтованным пальцем, который так болел, так болел — казалось, в саму душу гвоздь загнали. — И вот зачем таскать ребёнка по холоду уже почти три часа?! — гневно вопрошала она дочь, злясь на Аллу, которая как ушла с внучкой на улицу, так и пропала. Раньше всегда фоточки присылала: Ангелинка спит, Ангелинка смотрит, улыбается... а сегодня шиш с маслом. — Мам, ну почему тебе всё не так?! — Галка в сердцах бросила нож. — Изо всех сил пытаемся тебе угодить, а ты... — её нижняя губа задрожала, и она выбежала из кухни. — Галюнь... — поспешила за ней Катя. Дверь ванной захлопнулась перед самым её носом. Зашумела вода. — Галя, открой, пожалуйста, — Катя подёргала дверную ручку. — Давай поговорим. — Прислушалась. — Галюнь, вдруг Алла с Лёшей сейчас придут, а мы ругаемся. Нехорошо... Дверь открылась так внезапно, что она едва успела увернуться. — Вот ты всегда так! — крикнула гневно Галка, стоя на пороге. — Что «всегда»? — Кате стало страшно: уж очень сердитой выглядела дочь. «Может, с Лёшкой поссорились? Или он изменил...» — Катя поёжилась: ей стало зябко. В голову полезли мысли одна горше другой. — Галчонок, что-то случилось? Галя закатила глаза, преувеличенно громко застонав. — Ну почему ты всё время ожидаешь чего-то плохого? Это не делай, потому что будет вот это. То не говори, потому что будут последствия! — Галкины руки взмыли вверх, словно она собралась вознести молитву. Широкие растянутые рукава свитера, скорее всего Лёшкиного, упали и... — Что это у тебя?! — Катя указала на тёмную змейку, опоясывающую тонкое запястье. Она шагнула к дочери. — Это татушка, — Галя протянула ей руку. Её лицо засияло улыбкой. — Лёша подарил. — Оно же воспалилось! А если заражение? Галка резким движением натянула рукав, спрятав злополучную татуировку. — Всё там нормально. Первые дни всегда так, — произнесла недовольно, направляясь на кухню. — Галя, мы сколько раз уже говорили на эту тему, — Катя двинулась следом. — Татуировки небезопасны. Могут быть осложнения. Галка фыркнула: — Ну конечно же, осложнения должны быть у меня. — Я не говорю, что у тебя. Но бережёного Бог бережёт. — Мам! — Галка плюхнулась на табурет. — Ну вот почему ты всегда думаешь только о плохом, прогнозируешь катастрофы?! Всего боишься! И... — она безнадёжно махнула рукой, — ну как можно так жить? Катя изо всех сил пыталась проглотить комок, который поднимался, раздувая горло и грозясь выйти таким скандалом, что мало никому не покажется. — А вот Алле моя тату очень понравилась. — Галка вдруг вытянула руку, любуясь. — Она говорит, что у меня очень красивые кисти и выглядит... — Что?! Это она тебе сказала? — Катя почувствовала, как кровь ударила в голову, стало жарко и душно. Она поспешила к окну, открыла его и вдохнула ноздрями, ртом прохладный октябрьский воздух. Ворвавшийся городской шум разозлил её ещё сильнее. «Если бы не эти чёртовы Самсоновы, жили бы на Дарнице в тишине и спокойствии...» — Мам? Что случилось? Катя судорожно вдохнула и, повернувшись к дочери, произнесла сдавленно: — А ты знаешь, что такая расчудесная Алла — лесбиянка? — Знаю, — Галка пожала плечами. — И что? Кате на мгновение стало дурно: она ухватилась за подоконник. — Откуда ты знаешь? Катерина не сводила глаз с лица дочери, пытаясь выискать на нём хоть каплю смущения или дискомфорта: информация такая, что можно от стыда сквозь землю провалиться. Но ничего подобного. Галка смотрела разве что слегка удивлённо. Пожав плечами, ответила: — Лёша сказал. А что? — её глаза смотрели с таким явным непониманием, что Катя на секунду растерялась. — Ну как что? Как что? — она цапнула табурет, заметив, как дрожит рука, и поспешила сесть, опёршись спиной о стену. — Твоя свекровь — лесбиянка! Очередное пожатие плечами. — И что? Я не понимаю, в чём проблема? И у меня, и у Лёши есть друзья-геи, и я знаю двух девочек, которые встречаются. — Она хмыкнула. — Мам, ты словно с Луны свалилась. Ты на улицах вообще на людей смотришь? — Галка указала на окно. — Сейчас полно таких. — Каких? — Катя повернула голову к окну. В шее что-то хрустнуло. Мигом всплыл в памяти вчерашний вечерний массаж, и как ей хорошо было, и какие у Аллы нежные руки, и как ей хочется секса... Её лицо налилось жаром. — Мам, ну разных! — Галка вскочила. — Сейчас люди одеваются так, как им нравится. Говорят то, что думают. И живут так, как им хочется, — сказала она, глядя в окно. — А вы с тёть Надей словно из прошлого века. Юбка должна быть за колено, на голову платочек, никакой косметики, взгляд в пол... — Как же ты, бедная, с такими мамонтами и выжила? — Катя всплеснула руками. — Что-то я ни платочка, ни юбки в пол не вижу. И когда я тебе запрещала надевать ту одежду, какая нравится?! Или ты никогда не красилась? А волосы в первый раз покрасила в тринадцать, нет? Галка мотнула головой. — А помнишь, ты меня не пустила на пижамную вечеринку к Ленке Гузенко? Знаешь, как я себя чувствовала, когда потом все девочки о чём-то шушукались и смеялись, а мне не рассказывали? Знаешь, как мне было обидно?! Потому что это мои лучшие подруги! — Не спишь ночами, лучший кусок — ей, берёшь подработки, чтобы ребёнок ни в чём не нуждался. А бесконечные сопли-кашли, температура... — Катерина выговаривала неспешно, словно раздумывала, уставясь невидящими глазами в одну точку на стене. Потом вдруг вскочила распрямлённой пружиной, хлопнула себя по ляжкам. — А оказывается, вот где просчёт! На вечеринку не пустила! Психотравма на всю оставшуюся жизнь! Ну ничего, уже своя растёт, — указала подбородком за окно, — вы, конечно, будете идеальными родителями! — Мам! Ну вот чего ты сразу начинаешь? — Я начинаю?! — А кто?! — выкрикнула Галка звенящим от слёз голосом. — Тебе вообще нельзя никакого замечания сделать! — А за что мне его делать?! Катя почувствовала, что сейчас и сама заплачет. — За что? — прошептала и тяжело опустилась на табурет. — Я же... Я же... — она всхлипнула. — Ма! — Галя подскочила к ней. Села на корточки. Ткнулась головой матери в бок. Обвила руками. — Ну не надо. Ведь всё же хорошо. Я просто так сказала. Я вообще ничего не имела в виду такого. Катя судорожно вздохнула-ойкнула. Погладила Галкину макушку, поцеловала. Сказала тусклым голосом: — Ладно. Проехали. Нужно с капустой закончить. — Тебе же ещё сегодня в театр! — Галка вскочила. — Ты говорила, что нужно ещё платье чуть погладить. И ещё накраситься. — Ай, — Катя махнула рукой. — И так сойдёт. — Мам, ты же на свидание идёшь! — воскликнула Галка, глядя на мать сияющими глазами. — Ты должна быть красивая-прекрасивая! — Зачем? Катерина встала и подошла к столу. Взяла нож и замерла, дожидаясь ответа. — Чтобы понравиться. Катя усмехнулась. — А как же «вместе и в горе, и в радости»? И в неглиже, без макияжа, уставшей и раздражённой? Или жить при полном параде? Чтобы понравиться... — она хмыкнула. — Ну-у, не знаю, — Галка пожала плечами. — Мне хочется Лёше нравиться. «А мне как-то бордово-фиолетово, понравлюсь ли я Ивану Фёдоровичу или нет», — констатировала Катя про себя со злорадным удовлетворением. — Мне в юности тоже хотелось нравиться, а теперь, — нож с хрустом вонзился в капустную головку, — не об этом уже надо думать. Галка взяла морковку, откусила и, жуя, спросила: — А о чём надо думать? Катя улыбнулась. — О внучке, о вас, — нож дробно застучал по доске, шинкуя. — Это свекровь твоя только о любви и думает. — Катя бросила осторожный взгляд на дочь. Та собиралась тереть морковь. — Хочет с какой-то женщиной встречаться. — Супер. Нож замер. — И что же в этом суперского? Галка словно не услышала вопрос: её рука равномерно двигалась вверх-вниз по тёрке... — То есть ты считаешь, что это правильно, чтобы твоя свекровь жила с женщиной? — Нормально, — Галка потянулась за следующей морковкой. — А то она всегда такая грустная, — она откусила от ярко-оранжевого кончика и смачно захрустела. — Грустная? Почему Алла грустная? — Катя вдруг и думать забыла о капусте. — Мам, ну откуда я знаю? — Галка посмотрела на неё удивлённо. — Это же ты с ней живёшь. Может, с тобой она весёлая. Откуда же я знаю, что вы там делаете. Катя почувствовала, что краснеет. Схватила нож и пробормотала скороговоркой, словно провинившаяся: — Ничего мы не делаем. Она в твоей комнате живёт, а я в гостиной. — Мам, почему ты её так не любишь? Брови Кати подскочили вверх. — С чего ты взяла? Галка пожала плечами. — Ты с ней всегда сердито разговариваешь. Будто она в чём-то виновата. — Галка высыпала тёртую морковь в миску и, не глядя на мать, произнесла глухим голосом: — И на Лёшу ты злишься. Я же вижу. — Вот ещё! Ни на кого я не злюсь! — Катя фыркнула и добавила в миску нашинкованную капусту. Принялась отмерять соль ложкой, считая: — Раз, два...