Хорошее место, чтобы умереть

И ночь светла, как день:

как тьма, так и свет.

Свет, падающий сквозь прорезь ветвей, обступающих полуразрушенные стены, отливает потускневшим золотом, встречаясь с белыми каменными плитами пола, — погребальный, неясный свет. Дазай чуть улыбается, ступая размеренно и неторопливо, с довольным спокойствием вдыхая воздух, наполненный предвкушением. Словно возвращение к дому — не тому, что существовал бы, но ожидающему только в смутных воспоминаниях. «Место покоя моего, да?» Звук шагов наверху каменной обветшалой лестницы — столь же неспешных, тихих, не предвещающих никакой угрозы. Словно, будучи гостем, можно встретить здесь хозяина, молчаливо приглашающего к огню. Осаму сдержанно усмехается. Какие вздорные мысли рождаются в столь торжественной атмосфере запустения, прорезаемого лучами света. Этот заброшенный дом вдали от людей — подходящее место для тайной встречи двух врагов с затаённой перспективой остаться здесь навечно одному из них. Дазай плавно вздыхает, не поднимая взгляда, хоть и знает, что за ним уже наблюдают — пристально, изучающе, глядя сверху, со второго этажа, из-за высоких перил из белого камня. Ожидают слова, что будет в начале, и Осаму произносит с приглушённой беззаботностью: — Хорошее место, чтобы умереть. И поднимает наконец голову, чтобы встретить взгляд тёмных глаз и лёгкую ухмылку на тонких губах. Бледное лицо, выражающее сдержанную заинтересованность, — он впервые видит его так близко, пусть и на расстоянии лестничного пролёта. Фёдор не выглядит угрожающе, лишь уставше, и это трогательный обман зрения — с учётом всего, что о нём известно. Дазай машет ему рукой, звуча как можно расслабленнее: — Угостишь меня чаем, раз уж я пришёл? В ответ получает только сдержанный наклон головы, и после молчания от него отворачиваются, негромко бросая через плечо: — Если ты не намерен прямо сейчас умирать в столь хорошем для этого месте, то поднимайся. Осаму щурится, провожая взглядом его спину, укрытую длинным тёмным плащом, видя, как свет скользит по нему, и как тьма поглощает его. Прикоснувшись к перилам, он бросает взгляд наверх, на дрожащие за полуразрушенной стеной ветви, распятые лучами заходящего солнца, на сияющий просвет неба, и ему кажется, что он слышит пение в шумящем ветре, и в этом странном ощущении ступени преодолеваются сами собой. Наверху, следуя за размеренным звуком шагов, он обнаруживает светлую комнату, словно ожидающую присутствия в ней гостей. Фёдор, не снимая плаща, сидит за круглым столом возле окна, в красноватых лучах заката, омывающих его лицо. Жестом приглашает сесть, придвигая к себе стоящий по правую руку термос, и разливает по фарфоровым белым чашкам, будто оставшимся нетронутыми с тех времён, когда это место и правда было чьим-то домом. Осаму садится напротив на деревянный стул, с кивком принимая пододвинутую ему чашку. Чай в ней тёмный и красноватый, испускающий лёгкий пар. Фёдор делает глоток, прикрывая веки, и Дазай делает то же самое, отмечая про себя необычный горьковатый вкус. Они сидят в тишине пару минут, пока её не прорезает спокойный монотонный голос: — Не думаю, что ты действительно намерен здесь умереть. Осаму хмыкает с полуулыбкой: — Я сказал, это хорошее место, но не значит, что оно лучшее. Достоевский кивает, словно понимая, и иллюзия близости, вдруг возникшая между ними, заставляет продолжить, с прищуром глядя в его бледное лицо, на котором угасают лучи заката: — А какое место выбрал бы ты? Дазай видит сосредоточенность в лёгшей складке между бровей, замечая тень, скользнувшую в спокойном взгляде. — Это место не выбирают, — Фёдор щурится, прикрывая глаза. — Оно всегда внутри нас, ведь так? Осаму бросает с усмешкой, пытаясь скрыть ощущение, словно этот человек — возможно, единственный, кто способен заглянуть в него так глубоко: — Что ж, во мне было много мест… — но тут же замолкает, становясь серьёзным. Хоть он и знал, с чем столкнётся, давно издали наблюдая за чужими действиями, но теперь, впервые встретившись лицом к лицу, он чувствует что-то, чего, кажется, не учёл и не заметил ранее. Этой скрытой печали в тёмных глазах, печати скорби в тонких чертах лица, бесконечной усталости во всех движениях, прикрытой сдержанной насмешкой и чувством собственного превосходства. Словно дом, полуразрушенный, тонущий в листве и угасающих лучах заката, обречённый больше не ждать, когда в него вернутся. Дазаю не хочется показывать, насколько знакомо ему это чувство, хоть он и знает, что едва ли получится что-то скрыть. Лишь со вздохом замечает, возвращая на лицо улыбку: — Каким бы ни было место, главное правильная компания, да? Он видит лёгкую усмешку на тонких губах, словно такой ответ был слишком ожидаем. Фёдор смотрит на его ладони, лежащие на столе, медленно произнося: — Я надеюсь, ты умеешь её выбирать, — поднимает тёмный взгляд, и на лицо его ложится тень. Дазай чувствует потянувший из окна холод от надвигающейся из-за горизонта ночи. Ему кажется, что этот взгляд, упавший на его руки, сквозил горечью и безнадёжным её принятием. Невозможность прикосновения? Невозможность быть кем-то, кто не пришёл бы сюда с целью выведать чужие планы и готовностью защищать свои собственные, уничтожив всё ради них. Безмолвное понимание, запечатанное в застывшем между ними воздухе, в последнем отблеске солнца, в подступающей следом тьме. Дазай со вздохом кивает, делая последний глоток: — Как и ты, полагаю. Зная — это будет долгая ночь, тьма которой успокаивает и оберегает.