Возьми мои руки сквозь пламя

Если бы его грудь могла рухнуть под тяжестью собственной вины, Анго уверен, что это произошло бы прямо сейчас. Боль – знакомое ощущение, которое он научился переносить, даже не задумываясь о нём. Лишь в некоторые моменты быть равнодушным к существованию боли становилось невозможно. Моменты, подобные этому, с пальцами Оды в его волосах и ногами Анго вокруг талии Сакуноске. Моменты, подобные этому, когда в их маленьком мирке было тихо. Если не считать звуков их собственного дыхания, отсутствие обычного гудения электричества оставляло на его месте оглушительную тишину. В комнате горела свеча, и Анго наблюдал за туманной, теплой фигурой Оды, как за галлюцинацией: испуганный и неуверенный, реален ли он. Сомневающийся в своём собственном душевном состоянии. Анго хотелось верить, что он не был таким болезненно прозрачным, хоть и знал, что это всего лишь принятие желаемого за действительное. Это проявилось в том, как рука Оды стала нежнее, когда тот нежно провёл по тазовым костям Анго. Сакагучи, тем не менее, дергается от прикосновения. Звук замирает в горле, не успев вырваться наружу. Не желая жалости Оды или, скорее, чувствуя, что не заслуживает её, Анго обхватывает руками его за шею, чтобы спрятать лицо прямо под подбородком Сакуноске, где выражение его собственного лица будет секретом. Анго боится, не зная, что ещё можно прочитать в нём одним взглядом, и в ужасе от того, что может сделать Ода в ответ на то, что там найдёт. Ода, который никогда не лезет не в своё дело, без вопросов целует Анго в макушку, и это лишь сильнее вонзает в Сакагучи нож. Анго хотел пустить свою кровь, обнажить те части себя, которые, возможно, скрыты в его кровотоке. Если бы Ода попросил его об этом, Анго не уверен, что отказал бы в просьбе; скорее всего, именно поэтому Сакуноске никогда так не делает. Тот факт, что они сейчас в таком положении, только доказывает это, поскольку Ода сумел преодолеть свою нерешительность и позволил себя удержать. Позволил себе потеряться, раскрывая части себя в притворной близости, в то время как остальная часть его держалась под замком. Если у Анго и возникало желание излить душу, то оно быстро забывалось в пользу стона мольбы на коже Сакуноске. Разум Анго плавал в бесконечном круговороте удовольствий, заработка и отчаяния. Отчаяние избавиться от этого бремени. Отчаяние, что огонь, который проходит через него, наконец поглотит его целиком. Отчаяние, чтобы Ода либо разоблачил его как лжеца, либо каким-то образом избавился от той части Анго, которая была так ужасно и болезненно привязана к Сакуноске. Анго хотел, чтобы тонкие пальцы глубже погрузились в его плоть и что-то сделали, возможно, превратили его в кого-то совершенно другого, но самое большее, что он получил, − это синяки, которые исчезли через несколько дней. Это тоже устраивало Анго, хоть и было неправильно с его стороны, но напоминание принесло ему некоторое успокоение. Знать, что в течение нескольких часов он принадлежал Оде и никому другому. Пока они оставались в этой комнате, не было ничего, кроме друг друга – ни Отдела по делам одаренных, ни Портовой мафии, ни Мимика. На пути их встреч не было никакой работы, только язык Оды на изгибе шеи Сакагучи и его противоречивые чувства. Иметь доказательство того, что они когда-либо существовали таким образом, в объятиях друг друга, было недостаточно, но это было большее, на что он мог когда-либо надеяться. Поэтому, когда раздался скрежет зубов по его плечу, Анго выгнулся дугой, тяжело дыша, когда Ода подчинился и сомкнул рот на его коже. Это не являлось чем-то жестоким или даже насильственным в любом случае, так как Сакуноске никогда не причинял вред Анго, но медленное грызение его зубов и осторожное посасывание языка были более пьянящими, чем альтернатива. Это заставило Анго скулить и прижиматься щекой к голове Оды сбоку. Глаза расфокусировались, когда Анго пытался впитать образ волос Сакуноске, освещенных ореолом огня, который заставляет Сакагучи дрожать. Рассуждая логически, он пытается вспомнить, что это всего лишь свеча, но в затуманенном сознании Анго думает, что должен преклонить колени и помолиться, хотя то, что вылетает из его рта – это лишь цепочка бессмысленной чепухи. Анго был уверен, что обязательно заплатит за это. Он никак не мог эгоистично предаваться этому безопасному убежищу без наказания за то, что что когда-либо осмеливался желать большего, и, даже хуже, за то, что брал, брал и брал. Царапая ногтями спину Оды, Сакагучи задавался вопросом, каким было наказание за то, что любовь была такой пылкой, что превратилась в жадность. Когда Ода снова смотрит ему в глаза, взгляд Сакуноске полон безудержной привязанности, в то время как сам Анго хмурится от невыразимых эмоций. Ода мягко улыбается, давая Анго уверенность, которую он не заслуживает, и у Сакагучи возникает неудержимое желание извиниться, просить прощения за то, чего ещё не сделал, и за ложь, которой накопилось так много, что она стала его частью, прочно застряла между органами и не оставляет места для дыхания. Слёзы льются ещё до того, как Анго замечает, что они были там с самого начала. Ода прижимает большой палец к уголку глаз Сакагучи, когда его губы дрожат от сдерживаемого рыдания. «Одасаку», − шепчет он со всей слабостью и болью, которые чувствует глубоко в своих костях. На мгновение их спутником становится только тишина, погружающая Анго в мириады неопределенных мыслей. Он сглатывает, возможно, чтобы сдержать более обличительные слова. − Одасаку, я… Анго не успевает договорить, так как губы Оды прижимаются к его губам, заглушая слова, пока они не становятся полностью приглушенными. Может быть, это благословение, добрая услуга, которую Ода оказывает из уважения к Сакагучи, но даже когда он знает это, их поцелуй покрывается горьким послевкусием, от которого Анго отчаянно хочет избавиться, и он пытается сделать это, преследуя губы Оды, чтобы на языке остался лишь его вкус. Сквозь полуоткрытые глаза расплывчатый огонь обжигает края его зрения, в то время как сам Анго распадается по краям, тая точно воск. Когда пламя мерцает, на мгновение накрывая их тенями, Сакагучи спрашивает себя, как долго продержится его собственное пламя и сколько пройдет времени, прежде чем он зайдет слишком далеко, чтобы снова стать целым. Есть часть его, которая знает лучше: часть, которая продолжает говорить ему уйти, собрать все осколки, которые у него ещё остались нетронутыми, и забыть это, забыть все эмоции, прежде чем он будет разбит ими. Но как он может это сделать, когда Ода баюкает его голову, а их тела раскачиваются вместе в совершенной гармонии, когда Сакуноске прижимается к уху Анго и шепчет с пылом, который показался бы ему нехарактерным, если бы Анго не слышал его много раз в постели, одно-единственное слово: «Останься» Анго смеётся, гранича с истерикой. Он упирается ногами в матрас, пальцы ног болезненно сгибаются. Они оба были по-своему эгоистичны, но Сакагучи мог простить Оду за это, всегда простил бы. Прижимая Сакуноске к себе, Анго задыхается: «Ты такой жестокий».