Все тайны Мира

В тот самый миг... — Постой! В миг отчаяния, когда казалось — на этом закончится все. — Выслушай меня! В миг, когда было потеряно самое главное. — Я не смирюсь с этим! Не смирюсь, так и знай! В этот миг, полный боли, упрямства, надежды и страха — именно тогда расстелился перед Жизнью путь, на который он ступил, лишь смутно воображая, куда тот может его завести. Люди, думал он, зачем ему люди? Они такие неказистые и глупые, такие жалкие и слабые. Но почему-то их! Их считает Смерть достойными своего общества. Пробираясь через океаны пустынь и стены лесов, минуя островки, на которых находили приют первые человеческие стайки, Жизнь наблюдал с завистью и растерянностью за избранными, сумевшими пожать Смерти руку. Их души уходили вслед за его возлюбленным другом, будто верная свита — и Жизнь знал, что именно здесь его власть над ними обрывается таинственно и бесследно. Он возненавидел людей. Дурным предчувствием являлся он им, чтобы отомстить за собственное бессилие, вселял сомнения в их сердца, травил необъяснимой тоской. Но это утоляло его обиду совсем ненадолго. Скука пустила ростки в его мыслях, питаемая долгой изнуряющей дорогой, а тот, к кому он стремился, не находил в себе жалости к путнику, потерявшему последний ориентир. И Жизнь остановился. На этот раз не было слез. — Не хочу ничего. Его голос окутал землю тенью закрывших небо серых густых облаков. — Если всё против меня, зачем эти усилия? Он опустился на дорогу. Лег на нее, не желая двигаться дальше. Уже давно впереди не маячил когда-то знакомый, но отныне размытый в памяти силуэт. “Собираешься сдаться здесь и сейчас?” Что-то мягкое и щекотное коснулось дрогнувшей руки. Жизнь открыл сомкнутые было глаза. — Мяу? Сказал ему нежданный собеседник, и кончик его черного пушистого хвоста недовольно взметнул бесцветную пыль, вынудив Жизнь звонко чихнуть. С минуту они смотрели друг на друга в упор. А затем черная морда, украшенная двумя пышными букетами длинных усов, с мурчанием поднырнула под ладонь, успевшую загореть на вечно следовавшем прежде по пятам солнце. Вдохновение, так его звали, хоть он и не называл своего имени, был капризнейшим из созданий земных. Возможно, потому Жизнь и увидел в нем нечто родное. Именно Вдохновение научил его игре. Теплый колосок плясал на фоне яркой картины из трав. То одна, то вторая черная лапа, выпуская острые когти, взлетала вверх, не оставляя неутомимых попыток его поймать. И однажды на смех, звонкий, веселый, заразительный смех Жизни прибежали дети. Несколько маленьких чумазых человеческих детей огромными глазами, полными искреннего интереса, наблюдали за ловкой рукой, дирижировавшей пытливым кошачьим носом. С детей все, пожалуй, и началось. Да. Все началось именно с них. Жизнь вспомнил, как весело было изобретать — когда в мире появился первый мяч. Фигурки животных из камня и дерева сразу же находили приют в крошечных, но уже таких жадных руках. В ход шло все, чему можно было придать форму или же поместить в сосуд, имеющий оную. И постепенно рисунки на песке или камне становились тем, что интересовало уже повзрослевших его приятелей, а не только их маленьких преемников. Так игра превратилась в искусство. А Жизнь забыл о Смерти, пока однажды… — Постой, ты же не хочешь забрать их… Смерть протянул к нему руку. Обмотанную в несколько слоев темной ткани ладонь. И Жизнь отшатнулся, помня, что не такой представлял эту встречу. Собой он заслонял двух дряхлых стариков, что с улыбками, полными любви, развлекали свою маленькую внучку яркой тряпичной куклой. Смерть сделал шаг в сторону, чтобы обойти преграду. Жизнь шагнул следом за ним. Сжав руки в кулаки, смотря понимающе, но упрямо, он не желал отступать, но не мог решиться и на то, о чем прежде мечтал как одержимый. — Если коснусь тебя, это навредит еще большим из них? Смерть кивнул, но Жизнь не нуждался в его ответе. Он вспомнил, за что когда-то ненавидел людей, и понял, что возненавидит их еще сильнее после того, что случится сейчас. — Я не хочу, чтобы они уходили с тобой. — Им придется. — Ты… отнимешь и их. Каждый, кого я полюблю, уйдет однажды и не вернется больше никогда? Но что тогда останется мне? Смерть опустил низко голову. Воцарилось молчание. И в этой долгой паузе, разделившей их незримой преградой, женский голос вдруг затянул нежно и одиноко, трепетно и успокаивающе некогда сочиненную Жизнью для компашки чумазых детишек песню. Первую колыбельную в мире, который он все еще так необъяснимо горько любил.