Мистер полицейский

Чонгуку нередко приходилось возиться с бушующими подростками и веселой молодежью, желающей вкусить свободы — всё-таки его участок полиции находится в небогатом, но спокойном, по сравнению с остальными, районе. Самые частые нарушения закона здесь — это вандализм, мародерство и мелкое хулиганство школьников. Убийства и изнасилования редки, чему нельзя не радоваться, кражи и грабежи тоже не частые посетители их участка, да даже количество преступников, пойманных под стражу закона за хранение и распространение наркотиков, у них не так велико, как, например, в близком, почти соседнем районе: в том полицейском участке работает хороший друг Чонгука — Сокджин, поступивший на службу в один год с ним. Он всегда упоминает при их встречах за баночкой пива, что работы у них навалом: хоть с головой зарывайся, а всё равно не кончается. Участковый Чон, если честно, очень рад, что у них не так много забот, как у других — он не злорадствует, нет. Но кто из нас не был бы рад возможностям передохну́ть на работе, а не постоянно быть занятым и чуть ли коньки не откидывать от усталости? Вот и Чонгук, и как человек, и как страж порядка своего народа, улыбается, заходя с утра в участок и встречая не крики и оры отсиживающих сутки за решеткой, а тишину. Мужчина накидывает верх тёмной формы поверх рубашки, ставит стаканчик свежего, ещё дымящегося кофе из аппарата в участке на стол и просматривает документацию, аккуратно сложенную вчера вечером стопочкой на краю. Ещё один плюс его работы — он в свое время сделал правильный выбор и поступил на участковую службу, а не на патрульно-постовую: гораздо меньше нервотрёпки, хотя не то, чтобы мало. Обязанности Чонгука — решать конфликты граждан его участка, присутствовать при поисках пропавших без вести, участвовать в возбуждении уголовного дела и выписывании штрафов за нарушение закона. Но в его участке он, в основном, выезжает на вызовы, где престарелые жалуются на слишком громкую музыку соседей, и обходит ранее судимых "для профилактики". Или же, как сейчас, роется в бумагах и пытается вовлечься в свои обязанности. Часы на стене бьют половину девятого, когда мирную тишину разрывают голоса прибывших коллег: те мимолётно здороваются, заводя несопротивляющегося парня в изолятор временного содержания, ну или обезьянник, если по-людски. — Вот в наше время вандалов то развелось, а! — кидает один из патруля, захлопывая дверь за собой и ловя одной рукой брошенные ему участковым ключи. — Этот за что уже провинился? Рано как-то для осквернения памятников и зданий, — Чонгук пробегается глазами по парню, присевшему на деревянную холодную лавку и откинувшемуся на стену. Не похож он на бунтаря-подростка с вонючими аэрозолями. Слишком хорошо одет для их района, явно неместный. — Разукрасил здание исторического музея причудливыми надписями краской из баллончиков, — отвечает второй, не успев даже присесть на стул напротив участкового, как по рации вновь слышится вызов. — Оформляй его, Чон, мы на связи. Сотрудники спешно выходят, оставляя Чонгука наедине с подозрительно расслабленным вандалом. На вид тому около двадцати трёх, может чуть больше — крепко сложенная фигура, широкие плечи и довольно высокий рост, он явно молодой, но уже не совсем ребенок или только-только вступивший во взрослую жизнь озорной парень. Потёртые модные джинсы, черная футболка, местами покрытая стойкой краской, дорогая брендовая кофта сверху, кепка козырьком назад, спущенная на грудь защитная маска, не пропускающая ядовитые пары аэрозолей, несколько цепочек на крепкой шее, благородные черты красивого лица и открытые, застывшие на нем глаза, режущие острым взглядом. Все в его образе говорит, что он не из этого района, и как, а главное зачем, попал именно к их достопримечательностям с красками в руках остаётся не ясным. Но рука не тянется к чистому листу для составления протокола. Что-то в нем заставляет Чонгука замереть: взгляд не холодный, отнюдь: слишком горячий, чтобы это было нормальным. Если бы Чон был не при исполнении, то определенно подошёл к этому парню познакомиться, а после нагнул с вполне очевидными намерениями. Или прогнулся, судя по взгляду. Чаще всего он, конечно, прибегал больше к знакомствам в проверенных гей клубах, где твои желания всем вполне понятны и ясны, и люди охотно идут на контакт, но иногда хотелось разнообразия что ли, только вот с его работой это происходило не так уж и часто. Но чем богаты, тому и рады. — Как вас зовут? — низкий голос дополняет картину. Чонгук отмахивается от мыслей, бегущих не в то русло, пытаясь собраться. Что вообще такого в этом преступнике, что он одним своим взглядом заставляет его думать о сексе, а не о звонке его родным и составлении документа? — Здесь вопросы задаю я, а вы отвечаете, кратко и по делу, — сдержанно обрывает, отворачиваясь от пробирающего взгляда. — Назовите имя, фамилию, возраст, место проживания... — У вас очень красивые глаза, мистер полицейский. Чонгук не реагирует на чужое хамство. Он здесь явно старше и, как минимум, заслуживает уважения от нашкодившего рисовальщика, который перепутал холст и стену музея. — Номера телефонов ваших близких, которые смогли бы приехать, — продолжает, — если вам меньше восемнадцати, то родителей. — И задница, я уверен, не хуже, — ухмыляется. — Что вы себе позволяете?! — резко обрывает Чон. Были у них уже такие детки богатых родителей: сразу затыкались, стоило припомнить кто здесь главный, а кто будет сидеть на твердой холодной и отнюдь некомфортабельной лавке обезьянника. — Пока перед вами решетка, и здесь не находятся ваши родители, выплатившие штраф, вы обязаны хранить молчание, а ещё лучше — думать над своим ошибочным поступком! Нарушитель продолжает хамски улыбаться, складывая руки на груди. Красив, как черт, даже в полицейском участке, не будь он малолетним преступником — Чонгук бы не отказался присесть на эти крепкие бедра, расставленные в стороны. Но увы и ах. — Как давно у вас не было секса, мистер полицейский? — и все ещё не по делу. — Смотрите на меня, как зверь на добычу. — А ты и доволен этим, — шипит тихо, прикрывая глаза и потирая пальцами переносицу. И правда: что это с ним? Неужели всё настолько запущено, что его привлекает этот золотой ребенок? — О, ещё как. У черта ещё и со слухом проблем нет, вы поглядите. — Имя, фамилия, возраст, — повторяет заученный порядок, отворачиваясь от больно разговорчивого недоделанного художника, — место проживания... — Ким Тэхен, — у Чонгука от этих резких пренебрежительных обрывов его слов скоро начнет дёргаться глаз. Ему пора уже записаться на медитации, иначе эта работа его угробит. Слишком много терпения жрет за его то зарплату. — Сколько лет? — А вам? — Постарайтесь без пререканий, пожалуйста, — старается отвечать как можно более спокойно, держит постоянно в голове, что перед ним излюбленный ребенок наверняка влиятельных и богатых родителей: такие, если узнают, что какой-то обычный лейтенант с их мальчиком грубо разговаривал, то церемониться не будут — жалобу накатают. Было, проходили. А этот, судя по расслабленной позе, поведению и полному, даже раздражающему спокойствию, сынок крупной шишки. Те, кто статусом пониже, обычно воют и требуют вызвать папочку с мамочкой, а этот сидит, хамит и явно доволен происходящим. Может, он под чем-то? Но тогда ему бы доложили это коллеги, как бы не спешили на вызов: за наркотики и травку у них жестокая статья, а за укрытие тем более. Алкоголем не несёт, да и речь четкая, поставленная, бред не проскакивает (кроме покушений на сокровенную филейную часть полицейского) — значит не обкуренный тоже. — А сколько дадите лет? Да ты заебал, так и хочется кинуть в лицо, но Чонгук при исполнении, не положено. — Навскидку шестьдесят восемь. — Привлекают постарше? — Молодой человек... — уже хочет вновь пригрозить Чонгук, как Тэхен наконец сжаливается и прекращает ебать мозг участковому: — Двадцать два, — пауза. Чон вписывает в бумаги. — А вам? Или не прекращает? — Вам какое дело? — сдерживается от грубости. Аура у этого Тэхена какая-то раздражающая что ли? Хотя скорее будоражащая, вот и бесится. — Место проживания? — Сколько лет, мистер полицейский? Да Господи боже. — Сколько лет вы получите, если не замолчите? — И так ясно, что ноль, а вам сколько? Чонгук бы заткнул его языком, если честно. Слишком много болтает для обезьянника. — Двадцать семь, — поджимает губы. — А мне вот постарше нравятся. Закройте ему рот, кто-нибудь... — Как вас зовут, мистер полицейский? — Где проживает малолетний вандал? — нет, правда, раньше с такими мелкими преступниками было гораздо легче. Они боялись наказания, не его, так родителей, а этому хоть бы хны. С малолетним Чон, конечно, перегнул, но все же. — Хотелось бы в вашей квартире. Ну пожалуйста... — Чонгук, меня зовут Чонгук. Но для вас участковый Чон, — выдыхает с тяжестью всего мира. — А теперь отвечайте на мои вопросы. — Хорошо, Чонгук, — чёрт. Самый настоящий чёрт. — Вы прописаны в этом районе? — Нет. — Тогда как вы оказались здесь и почему совершили преступление так рано? Насколько я осведомлен, таким искусством, как ваши соратники это называют, занимаются вечером или ночью. — Говорите так, будто я кого-то убил, а не просто сделал жизнь местных более яркой, — говорит с ухмылкой. Боже, дай сил Чонгуку не заехать кулаком по этой наглой роже, пока за него не заплатят штраф. — Это сейчас так называется? — фыркает Чон. Он, если честно, не помнит, когда в последний раз так непрофессионально относился к своей работе — всё-таки представитель закона должен держать лицо и не показывать эмоций, но рядом с этим вандалом что-то идёт не по плану. Усталость или просто недотрах?.. Чертов Ким Тэхен, с какой стати он покусился именно на его участок, блять? — Мистер полицейский, — звучит уже без той мерзкой усмешки. Серьезно и холодно, так, что даже заставляет Чона подобраться, повернув голову к задержанному. — Вы же прекрасно понимаете, я здесь и часа не просижу, меня выпустят под залог, а вам завтра на стол положат выговор за пренебрежение своим положением и недолжным обращением с нарушителем местного порядка. Участковый поджимает губы. Чертов вандал ещё и права свои знает: что за преступники с юридическим образованием нынче развелись? Да и судя по цене его одежки, донос на имя Чона за нарушение правил поведения с заключёнными под временную стражу прилетит вышестоящим гораздо раньше, чем наступит завтра. Врезать хочется ещё сильнее. И поцеловать эти красивые губы, возможно. Но врезать первым делом. — Понимаю, — кивает Чон. — И что же вы хотите? Не доносить родителям? Не заполнять рапорт? Отпустить лишь с оплаченным штрафом, без лишней огласки? В принципе, если Тэхен отдаст ему свою кофту от известного бренда, то Чонгук сможет выплатить десять таких штрафов за нарушение правопорядка. — Позволите поцеловать вас, мистер полицейский? — звучит так, будто это приказ, а не просьба. Участковый не помнит, когда в последний раз так краснел от простых слов. — А вы не прихуели, задержанный Ким? — вырывается у Чонгука. Доноса не избежать, по всей видимости. — Ну я же не сразу нагнул вас над вашим же столом, значит нет, — чертова ухмылка, кажется, сведет его с ума, пока за вандалом не придут родственники. Но звучит горячо. Даже соблазнительно. Им вот обязательно нужно было встречаться в участке, а не в каком-нибудь кафе? Участковый бы согласился, но не сейчас и не здесь. И вообще... Да Ким Тэхен — нарушитель закона, о чем Чонгук вообще задумывается?! — За один поцелуй я прощу вам все ваши грехи, обещаю, — будто грешный здесь не ненавистник музеев, а лейтенант. Чонгук улыбается обманчиво приветливо. Ну раз такая возможность... Ключ резво отпирает замок на двери обезьянника, слышится скрип, и участковый свободно заходит внутрь небольшого помещения: здесь две лавки, окно под самым потолком и голые безрадостные стены. Кулаки так и чешутся ударить эту безумно красивую наглую рожу, но мужчина лишь мимолётно оглаживает пальцами мощную шею, становясь между раздвинутых бёдер. Тяжёлые ладони умещаются на тонкой, по сравнению с крепкими плечами, талии, сжимают, притягивают стража закона ближе. Никто из них не теряет времени: если Тэхен говорил правду, и за ним скоро придут, то времени мало — стоило меньше пререкаться. Чонгуку нечего терять, и это толкает его на этот сумасшедший поступок: если кто-то вроде Кима и, не дай бог, его родителей или родственников напишет на него жалобу, да ещё и за грубое нарушение правил, в виде языка во рту задержанного, то работа в органах помашет ему ручкой. Да и кто отказался бы поцеловаться с этим чёртом, если нечего терять? А таких, как этот долбаный вандал, Чон знает: они сделают все, чтобы об этом происшествии никто не услышал и краем уха, а самый лёгкий метод — убрать тех, кто это знает и видел, просто лишить их права голоса, вот и всё. Работа в полиции даёт много опыта, честно показывающего: всё в этом мире можно купить. И правосудие тоже. Губы сталкиваются в поцелуе, словно они голодны до тел друг друга: язык ведёт по кромке красных губ, скользя в рот и сталкиваясь с другим языком, но не переплетаясь с ним словно в танце, а скорее словно в бою. Никто не хочет уступать ведущую роль, и это безумно заводит. Чонгуку приходится опереться о стену рукой, чтобы наклониться к младшему и приникнуть ближе, тот пользуется положением, откровенно ведя пальцами по чужим подтянутым ягодицам, оглаживая приятную ткань. Участковый сдергивает мешающую кепку, вплетая ладонь в черные густые волосы и оттягивая голову назад, насколько это возможно: пытается забрать поводья, но их не отдают. Тэхен рывком поднимается с лавки, подхватывая нависшего над собой Чонгука под бёдра и меняя их местами: теперь тяжело дышащий старший прижат к холодной стенке и смотрит в верх, на довольного до жопы Кима. Прикусывает мокрую губу. — Заменим стол на лавку? — ухмыляется, а полицейский фыркает, притягивая руками к себе и впиваясь в губы. Кто ещё из них хотел поцелуй, спрашивается. Атмосфера сгущается, глаза застилает поволокой, неумолимо хочется продолжения, но Чон отрывается от сладких, сука, губ вандала и шепчет сбито, заглядывая в глаза: — Знаешь, сначала я хотел тебя ударить, а только потом поцеловать, — краем уха он улавливает звуки подъезжающей к участку машины. Пальцами поглаживает правую щеку, наслаждаясь мягкостью ухоженной кожи и, словно котенка, лаская Кима. — Но перепутал схему. Тэхен резко выдыхает, когда ту же щеку обжигает пощёчина. Он этого ожидал, что сказать, но не так сразу. Отшатывается от толкнувшего его в грудь полицейского, прикладывая руку к горящей покрасневшей коже, и усмехается. Чонгук выходит, поправляя форму и растрёпанные волосы. Остаётся лишь надеяться, что приехавшие не заметят припухших малиновых губ: Ким присасывается только так, не отдерешь. — Каюсь, заслужил, — говорит Тэхен, стреляя глазами в молодого стража порядка. А он не промах. — Но мы ведь так и не опробовали твой стол, Чонгук-а. Участковый мнется, закрывая камеру и делая вид, что не слышит ничего, кроме нескольких голосов, быстро приближающихся сюда. Через несколько секунд дверь открывается, и к ним заходят два человека: женщина, судя по всему, мать Кима подлетает к камере, хватаясь за прутья и спешно спрашивая "сыночка", что с его щекой и как ее драгоценное чадо здесь; мужчина же подходит к Чонгуку. — Добрый день, капитан Ким, — самый старший, явно закалённый мужчина в возрасте протягивает руку оторопевшему Чону, что незамедлительно кланяется в приветствии более высокого по званию. Нет, он конечно понимал, что родственники малолетнего вандала — не последние люди в городе, но чтобы настолько... Капитан Ким — один из выдающихся военных Южной Кореи, очень влиятельный человек в верхушке и, как не трудно догадаться, далеко не последний человек на полуострове. Блять. Чонгуку точно крышка. — Здравия желаю, лейтенант Чон, участковый, — пожимая руку. Если б этот уважаемый во всей чертовой стране капитан знал, что минутами ранее он вытворял с языком его сына, то не улыбался бы так... доброжелательно. — Приятно познакомиться, — вокруг выразительных глаз расползаются морщинки. — Понимаете, лейтенант, мой сын Тэхен никогда раньше в такие передряги не встревал,— понижает голос. Чонгук попутно отдает ключи разволновавшейся женщине, подозрительно быстро и ловко открывшей камеру. На военнослужащую не похожа, тогда откуда опыт обращения с такими ключами? Странная семейка... — Нарушение закона, а тем более вандализм ему вообще не свойственен, — такие песни Чон слышит чуть ли не от каждого первого. — И я бы не стал его выгораживать, если бы он правда был раздолбаем. Поймите, коллега, он учится в лучшем ВУЗе страны, ежегодно побеждает на мировых олимпиадах по математике и увлекается сборкой робототехники. Как он может осквернить исторический музей? Участковый качает головой. Мало ли что может, что не может. Вот басни рассказывать могут все, так что дальше? — Это не отменяет того, что он совершил правонарушение, капитан Ким. — Мы выплатим штраф, только прошу вас, без шумихи, — наклоняет голову старший по званию, чуть улыбаясь сухими губами, пока жена не видит. Чонгук переводит глаза на младшего Кима. — Вас понял. Тэхен выходит из камеры с мамой под ручку, кивает отцу в знак приветствия и мажет все тем же непонятным взглядом по Чонгуку. — Я вас догоню, минуту, — говорит родителям, замечая, как те переглядываются подозрительно, и подходит к Чонгуку, оставшись наедине. — Мне вмазать тебе ещё раз? — смело переходит на неформальный, не понимая смысла ещё какого-то разговора. Тэхен и не говорит, сразу упирается руками в стол по бокам от участкового, облизывая его губы и приникая ближе. Чонгук не отталкивает. Вот же чёрт. Кажется, внезапное приятное единение заканчивается слишком быстро, чтобы старший успел что-то понять. Голова идёт кругом. — Жди завтра утром выговор на своем столе, Чонгук-а. И уходит, потирая вторую щеку. — Козёл малолетний... Вот только утром на столе его встречает не дисциплинарное взыскание или заявление об увольнении, а букет цветов с запиской. "Мне слишком понравились твои губы, чтобы доносить за промахи. Встретимся вечером в субботу? В моей квартире стол не хуже, чем в вашем участке, мистер полицейский."