you are alhaitham, the unloved

Ты аль-Хайтам, Нелюбимый.

***

Родители аль-Хайтама впервые видят своего крошечного сына, новую жизнь, которую они произвели на свет, и они ошеломлены. Они не знают, что сказать, лишь медленно моргают, глядя на изящное слово, нанесенном на мягкую кожу их ребенка чуть ниже ключицы, над его хрупким бьющимся сердцем. Нелюбимый. Неотъемлемый факт жизни Тейвата — каждый рождается с прозвищем, данным ему небесами. Родители выбирают детям их имена, они общеизвестны и свободно используются в ежедневном общении, чтобы люди знали, как обращаться друг к другу, но божество дает каждому еще одно имя, только для того, чтобы делиться им с самыми близкими. Ведь знать чье-то прозвище — значит обладать силой, способной бросить ему вызов. Прозвища указывают сам путь, ту нить, которая тянет вас по тропам жизни из начала в конец с уверенностью, что это именно то, кем вам суждено быть. Из чего следует очевидное: знать чье-то прозвище — значит знать, как к нему следует относиться; знать, как относиться к кому-то, значит знать, как это можно использовать. Ну и, в конечном итоге, поделиться своим прозвищем с кем-то — безусловный символ доверия. Прозвища часто либо слишком расплывчаты, либо утомительно позитивны. Генеалогические древа Тейвата насчитывают бесчисленное множество Добрых, Умных, Храбрых, Мудрых, Заботливых, целую кучу Великих. Никогда еще родители аль-Хайтама не встречали прозвища похожего на то, что вырезано сейчас на крошечном теле их сына, — резкое и бескомпромиссное не только по форме, но и по смыслу. — Это что, какое-то проклятие? — мать аль-Хайтама, Нежная, шепчет своему мужу тихим растерянным голосом. Взгляд прикован к ее драгоценному ребенку, которого она держит в руках, ее губы дрожат. Отец аль-Хайтама пристально смотрит на сына. Его называют Непоколебимым, и даже сейчас тон его голоса звучит уверенно, хоть и осторожно. — Нет, — отвечает он ей, — я так не думаю. И они дают обещание, это их долг как родителей — стать опровержением зловещего слова. Прозвища ведь не являются точными предсказаниями, это лишь описания; они не проклинают и не благословляют, это просто вторые имена... и все равно, знать второе имя кого-то — значит быть в состоянии получить над ним власть. Мать аль-Хайтама улыбается, в ее улыбке сквозит надежда на чудесное, неоспоримое будущее, где их сыну никогда не придется быть нелюбимым, ее глаза блестят, как поверхность речного камешка, который еще предстоит запустить в путешествие по глади воды. Отец нежно смотрит в ответ и гладит сына по мягкой щеке. Его движения внимательны и осторожны, словно он берет этот камень как символ, как обещание из рук жены и, размахнувшись, ловко бросает по руслу реки, и они оба стоят, наблюдая, как он скачет по ней в бесконечность, и его поверхность блестит под солнечным светом, устремляясь все дальше от них. Даже если никто больше не полюбит их сына, они все равно всегда его будут любить. Жизнь устроена так, что брошенные в воду камни когда-нибудь тонут. Они не достигают другого берега и не пересекают реки. Инерция несет их вперед, пока они пытаются оставить десяток кругов на поверхности, но сила тяжести в конечном итоге все равно утягивает их на дно, и вскоре на неподвижной глади воды не остается никаких следов того, что они существовали когда-то. Два года спустя жизнь родителей аль-Хайтама обрывается в результате несчастного случая. Остается их сын — и данное ему обещание, исполнить которое они не смогли. *** Ты аль-Хайтам, Нелюбимый. Это слово вырезано аккуратно и точно прямо над твоим сердцем, и его безразличные резкие буквы соединяются вместе, обозначая ту жизнь, которую судьба предлагает тебе провести. Ты не совсем понимаешь, что именно значит быть нелюбимым. Другие дети, как правило, избегают тебя — они считают, ты слишком тихий и слишком серьезный, ты никогда не говоришь нужных слов, никогда не улыбаешься и не смеешься, когда это делают все остальные. Родители отгоняют детей от тебя, когда замечают твой тяжелый внимательный взгляд, и ты не уверен, что они до конца это осознают — ты слышишь все, что говорят о тебе за спиной. Они думают, ты считаешь себя лучше всех, они отпускают насмешки, потому что ты слишком умен, чтобы разговаривать с ними на равных, но, видимо, слишком глуп, чтобы заметить их чувства; ты молчишь, когда нужны слова утешения, но говоришь слишком много, когда люди уже не хотят слышать то, что ты им говоришь. Это и значит быть нелюбимым? Родители других детей сами советуют им тебя избегать, потому что они любят их и хотят, чтобы они были всегда в безопасности — в том числе в безопасности от твоего общества и от твоих резких слов. Твои родители... тоже любили тебя? Ты видишь, как мать ласково кладет руку на спину своего ребенка, чтобы увести его подальше. Она смотрит на тебя холодно и настороженно, но, стоит ей повернуться к ребенку, взгляд становится теплым и искренним, — ты не можешь не задаваться вопросом, на что это похоже, когда на тебя кто-то так смотрит. Ты представляешь угрозу просто по той причине, что ты нелюбим? Однажды в кустах рядом с домом ты находишь маленькую птицу с поврежденным крылом. Спрятав ослабевшее тельце между ладоней, ты приносишь ее домой и осторожно ухаживаешь за хрупкими перьями. После, закончив, несешь птицу в своих тонких руках и показываешь бабушке маленькую жизнь в приоткрытых ладонях. — Смотри, — тихо говоришь ты ей. Хоть твое лицо кажется таким же отстраненным, как и всегда, широко распахнутые глаза сияют гордостью и удивлением. — Я... позаботился о ней. И ей стало лучше. Твоя бабушка, Стойкая, берет птицу в свои морщинистые руки, и она слабо чирикает в ее ладонях. — Бедняжка. Она была там одна? — Да. — Может, другие птицы оставили ее, потому что она была ранена. Должно быть, она так бы и страдала там тихо, в полном одиночестве... Ей повезло, что ты вовремя заметил и сумел ей помочь. Верно, аль-Хайтам? Улыбки твоей бабушки всегда терпеливы, даже если иногда в них сквозит грусть. Ты киваешь в ответ. — Если я… — ты на мгновение колеблешься, вглядываясь в черный глаз-бусинку птицы, и видишь в нем свое отражение. Ты не любишь смотреть на себя в зеркало, потому что не хочешь лишний раз видеть слово, выгравированное на собственной коже, но, глядя на себя сейчас, ты почему-то кажешься себе меньше, чем обычно, — если я буду помогать другим людям, если я позабочусь о них, как об этой птице, они будут меня любить? Рот бабушки слегка приоткрывается в удивлении, но в ее глазах понимание. В последнее время она все чаще выглядит грустной. Тебе в голову снова приходит мысль, что жизнь, полная терпения, должна быть нелегка. Стойкость подразумевает потери и невзгоды, которые не каждому по силам пройти. Твоя бабушка пережила потерю мужа, а после него и детей, и порой смотрит на тебя так, будто в глубине души боится потерять и тебя. — Знаешь, когда некоторые люди не любят тебя, это не так уж и плохо, — наконец мягко отвечает она. — Иногда быть нелюбимым это просто отсутствие лишнего бремени. Иногда это значит лишь то, что ты можешь свободно прожить свою жизнь. — Но ведь все люди хотят, чтобы их кто-то любил, разве не так? Разве я не могу этого тоже хотеть? — Я люблю тебя, дитя мое. Твои родители тоже очень любили тебя, — она прижимает другую руку к твоей щеке. — И мое желание, желание твоей бабушки, очень простое: я лишь хочу, чтобы ты жил мирной жизнью. Но ты смотришь на птицу в бережно держащей ее руке и понимаешь, что птица не борется за свободу. Она не дрожит, не пытается расправить крылья и улететь. Она выглядит умиротворенной и вполне довольной тем, что ее так нежно держат и, видимо, любят. И ты думаешь, быть любимым иногда значит чувствовать, что кто-то окажется рядом, чтобы обнять тебя, помочь расправить раненое крыло, когда ты больше не сможешь лететь самостоятельно, и это чувство достаточно ценно, чтобы ради него иногда можно было пожертвовать даже свободой. Через несколько лет умирает и бабушка. Ты сидишь в первом ряду на ее панихиде, одетый во все черное, и чувствуешь, как последнее мимолетное прикосновение любви в твоей жизни ускользает из пальцев, пока ты хоронишь в холодной земле последнего человека, который по-настоящему знал тебя. Буквы над сердцем назойливо ноют. Низко наклонив голову, ты кладешь руку сверху на слово, спрятанное под слоями одежды, и чувствуешь бешеный ритм своего сердца. Оно бьется, как трепещущее крыло маленькой птички, которой некуда деваться; нет больше рук, которые хотели бы ее держать. Если они и правда любили тебя, почему они все оставили тебя одного? *** Аль-Хайтам встречает Кавеха, когда наступает весна. Старший ученик проскальзывает на свободное место рядом в библиотеке и с сияющей улыбкой тыкает в страницу книги, открытой на столе перед ними, и избежать его внимания это все равно, что пытаться поймать метеор своими руками; аль-Хайтам ощущает, как шипучий звездный свет пролетает сквозь пальцы. Кавех лишь смеется, не впечатленный холодными взглядами аль-Хайтама и его прямолинейностью, и стремится не от него, как все остальные, а зачем-то навстречу, чтобы узнать, что он думает по поводу того аргумента, который выдвинул автор начиная со второго абзаца сверху 143-й страницы и далее. — Ты что, так хочешь услышать мое мнение? — спрашивает аль-Хайтам. На его лице сложное выражение, пальцы крепко сжимают твердую обложку книги, настороженно и неподвижно, даже когда руки Кавеха приближаются к ним на дюйм. — Ну разумеется! — усмехается Кавех. — Разве я не это только что у тебя и спросил? Я же видел, как ты корпел над этой книгой последние несколько часов. И тоже хочу знать, что происходит в твоей голове, раз она тебе так интересна. — Почему? Из открытого окна доносится слабый запах цветов. В глазах Кавеха первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь щель едва открытой двери, когда мир еще не проснулся. Весна считается сезоном цветов и свежих бутонов. Аль-Хайтам хочет чихнуть. Каве медленно моргает, глядя на него. — Почему бы и нет? Просто любопытно. Аль-Хайтам давным-давно уже это знает, он существует не совсем в той же реальности, что и люди вокруг. Вокруг него невидимый барьер, очерченный надписью на груди, в котором он живет, как будто в коконе, а остальной мир проплывает мимо в приглушенной дымке, словно на пленках старого фильма, словно внутри забытого пыльного зеркала. Люди никогда не подходят достаточно близко, чтобы понять, что барьер не так прочен, как кажется, и его это вполне устраивает. Быть нелюбимым спокойно и предсказуемо. Но первая вещь, которую он узнает о Кавехе, — когда Кавех действительно заинтересован, он рвется вперед и ни перед чем не останавливается. И практически не существует этой границы, где заканчивается Кавех и начинается остальной мир. Когда он наклоняется ближе, чтобы получше рассмотреть слова на странице, аль-Хайтам видит, как изящно опускаются его длинные ресницы, чувствует тепло кожи старшего на своей руке. От собственной кожи ее отделяет лишь тонкая ткань. — Ты сейчас слишком близко, — выдыхает аль-Хайтам. Каве бросает на него быстрый взгляд. Его глаза ярко-красные, и они пронзают насквозь. — Я же сам ничего здесь не вижу, когда ты вот так склонился над книгой. Мне отойти? Вещь, которую аль-Хайтам узнает о Кавехе следующей, —  Кавеха любят. Кавех любит мир, а мир его любит в ответ. У него золотые волосы и яркие глаза, и люди слетаются на его обаяние, как мотыльки на огонь. Улыбки и приветствия летят в его сторону, когда он идет по коридору, люди на каждом даршане, с каждого курса знают его, обмениваются случайными прикосновениями, обнимаются, когда он присоединяется к разговору с беззаботным смехом, и, когда люди произносят его имя, в их голосе часто слышен оттенок восторга. Кавех отдает, не считая, он до абсурдного великодушен, как свеча, которая сгорает в ночи, пока воск стекает по ее твердому корпусу. Должно быть, поэтому, когда Кавех прижимается ближе, сминая тонкий целлофановый барьер между аль-Хайтамом и миром вокруг, аль-Хайтам повторяет себе, что это просто его слишком открытое, доброе сердце. Но он и сам видит это сияние, льющееся из трещин за горизонтом, вплетенное в ритм его смеха, и начинает понимать, почему мир так любит его. В их первый раз, когда они занимаются этим, аль-Хайтам чувствует тепло Кавеха глубоко внутри себя, запоминает, как сильно нежность его прикосновений обжигает кожу, запоминает жар ласковых слов, которые он пылко шепчет в изгиб его шеи. Дай мне свои руки, Хайтам. Позволь мне тебя научить. Да, именно так. Его ресницы щекочут щеку аль-Хайтама. Просто доверься мне. Ты такой молодец. Солнечный свет в алых глазах льется прямо в беззащитно открытое, болезненно ноющее сердце аль-Хайтама, и он осознает лишь жар чужого дыхания на губах, опасно стирающий привычную раньше тоску незнакомым желанием. У меня есть ты, аль-Хайтам. Я держу тебя. У меня теперь есть ты. И, конечно, аль-Хайтам уступает тому, кого так любит весь мир. Он отдает все, что имеет, в погоне за тем, кем ему не суждено быть. — Я сейчас... — шепчет аль-Хайтам, закрывая глаза, запрокидывая голову назад, раскрывая шею, чтобы свет Кавеха поглотил его целиком, чтобы он мог мягко сожрать и присвоить его себе. Покрытая шрамами рука Кавеха скользит по его талии, оставляя волну мурашек. Он близко, так близко, ему так хорошо. И он все равно понимает, быть обласканным, быть желанным — не то же самое, что быть любимым. Это, может быть, что-то близкое,  но все же не то, как брошенный в воду камешек и другой берег реки. После всего Кавех засыпает первым. Среди густой тьмы комнаты аль-Хайтам ловит себя на том, что обводит пальцами слово, которое охватывает всю ширину спины Кавеха. На рельефе стройных мышц под теплой кожей жирным и требовательным шрифтом написано его второе имя. Пылающий. Кавех, Пылающий. Пламя, которое ярко горит в долгую-долгую ночь, продолжает пылать даже в ущерб себе самому. Надпись безжалостно выжжена на спине, словно кто-то поднял факел высоко в небо как маяк, чтобы все вокруг могли им восхищаться, стремиться к его свету, она расположена практически посередине тела и растянута, как два крыла, от одного конца спины до другого. И он понимает, что это не только свет маяка, это тот груз, который Кавех будет нести с собой всю свою жизнь, будет нести его на плечах независимо от того, как далеко улетит. Собственная надпись аль-Хайтама отзывается ноющей болью. Он позволил Кавеху увидеть каждую часть себя, кроме слова на коже над сердцем. — Не надо, — сказал он ему, когда почувствовал, как длинные пальцы Кавеха скользнули вверх по его талии. — Лучше оставить рубашку. Кавех пылает, он готов отдавать свою любовь всем, кто в ней нуждается, но аль-Хайтам не хочет любви из жалости. Потому, хоть он и может позволить себе теперь быть с ним уязвимым, может позволить Кавеху видеть его таким, он все еще держит свою надпись при себе, скрытой от чужих внимательных глаз. Только когда Кавех засыпает, аль-Хайтам кладет одну руку на свое сердце, а другую на его спину, прижимая лоб к буквам на коже, чувствуя его медленное и ровное дыхание, и говорит. — Кажется, я люблю тебя. *** Ты аль-Хайтам, Нелюбимый. И ты влюбляешься. Это опасное чувство, хрупкое и уязвимое, и все же оно теперь пускает корни глубоко в твоем сердце, наполняет его изнутри, и это не сравнимо ни с чем, что ты когда-нибудь чувствовал раньше. Он так ласков с тобой, и его слова так легко очаровывают и убеждают. Когда он смеется, в этом нет ни презрения, ни насмешки, как было когда-то у других. В его объятиях лишь забота и нежность, и он смотрит на тебя как человек, который абсолютно уверен — ты достоин того, чтобы тебя обнимать. Ты любишь его амбиции и честолюбие, его находчивость и остроумие, его внутреннюю силу и энтузиазм. Он совершенно не похож на тебя, и тебе в нем это нравится тоже. Тебе нравится, как горят его глаза, когда на них под правильным ракурсом падает свет, как он никогда не скрывает свой громкий смех и искренний гнев, как он поднимается раз за разом навстречу проблеме и встречает ее лицом к лицу независимо от того, сколько раз уже был сбит ей с ног. Тебе нравится его руки. Часто говорят, что руки художника погружены в небо, связаны с Богом, потому что именно своими руками он творит и дает жизнь искусству. Когда этими руками он прикасается к твоему телу, ты чувствуешь, словно остатки чего-то священного текут по венам, и ты открываешь для себя что-то новое каждый раз, когда он трогает тебя. Ты не знал, что сердце может быть одновременно таким полным и таким нуждающимся. Ты замечаешь все это, что появилось внутри тебя с тех самых пор, как ты встретил его, и порой это пугает. А еще ты знаешь, ничто по-настоящему хорошее не может длиться долго. Ты усвоил, что быть нелюбимым это значит быть брошенным. Ты привык к этому. И тем не менее ты все равно не был готов, как больно окажется видеть злые слезы в алых глазах и слышать искреннюю  ярость, направленную на тебя, когда Кавех рвет перед тобой свой экземпляр диссертации. Обрывки бумаги летают между вами, неподвижно замершими напротив друг друга после отчаянной бури, и ты думаешь о нежном запахе падающих лепестков в тот самый день, когда впервые встретился с ним. Теперь на лице Кавеха лишь болезненный гнев, а твоя грудь горит от тяжести всех сказанных и несказанных слов. И снова Кавех отворачивается первым. И ты смотришь, как он выходит за дверь, и твои глаза следуют за его спиной, где, как ты уже знаешь, находится его прозвище, которое он никогда от тебя не скрывал, и его силуэт стирается расстоянием, а ты просто стоишь и смотришь, как он уходит. И, когда его больше нет рядом, все, чем было наполнено твое сердце, выливается на пол, на груды скомканных бумаг и истрепанных текстов исследований, заполненных его почерком рядом с твоим. Ты ведь с самого начала знал, что эта любовь не принадлежит тебе и никогда не принадлежала. Потому что тебе суждено быть нелюбимым. Наверное, ты просто цепляешься за обломки. Хрупкие воспоминания о том, как он ярко улыбался тебе, ощущение его рук, с пылким благоговением ложащихся на твою талию, мелодичный звук его голоса, когда он говорил тебе о будущем, общем будущем для вас двоих. Ты бережно перебираешь эти осколки, и, если Кавех горел, ты варишься на медленном огне, и ты зачем-то все равно ожидаешь чего-то, и твои пальцы словно раз за разом проводят по острым граням разбитого стекла. И ты говоришь себе наконец, что этого достаточно, что ты этим доволен, что это та жизнь, которую ты и должен вести, пока проходят твои одинокие годы, пока пустое сердце бессмысленно бьется внутри грудной клетки. *** — Что, хочешь надо мной посмеяться? Кавех говорит ему это, когда они встречаются годы спустя, в тусклом свете гостиной, говорит это после того, как аль-Хайтам встретил его в таверне, выслушал его историю и позвал его к себе домой. — Зачем мне смеяться над тобой? Кавех вытягивается на диване, пьяный румянец заливает его щеки, рука бессознательно сжимается в  кулак, словно пытается что-то или кого-то схватить. Аль-Хайтам наклоняется и снимает с него обувь. — Потому что ты оказался прав, — говорит он, слабо махая другой рукой в ​​воздухе, — прав насчет моих идеалов, моего груза, да в общем... во всем. Чего я вообще стою, в конце-то концов? — Какая сейчас разница, кто был прав, а кто нет? — аль-Хайтам поднимает глаза, встречаясь с ним взглядом. — Иногда правда ничего не решает. — Мне трудно поверить, что ты на самом деле так думаешь. И зачем ты вообще привел меня сюда, в свой дом, если не позлорадствовать над тем, в каком жалком состоянии я сейчас нахожусь? Раньше ты называл это нашим домом.  Аль-Хайтам держит язык за зубами, проглатывая слова, которые хочет сказать, потому что понимает, что у него нет никакого права хотеть быть любимым. — Это даже близко не моя цель. — Какая же тогда у тебя цель? Что ты хочешь взамен? Кавех поднимает голову, наклоняется ближе, и тлеющие угольки в его глазах вспыхивают несколько раз. Ничего. Вообще ничего. Я никогда не ждал от тебя ничего взамен, Кавех. Ты уже достаточно отдал этому миру; тебе вообще ничего мне не нужно давать. Аль-Хайтам закрывает глаза и отворачивается, чтобы найти еще одно одеяло. — Сегодня вечером я просто хочу, чтобы ты помолчал и отдохнул. *** Ты аль-Хайтам, Нелюбимый. Но когда ты рядом с Кавехом, все как будто немного иначе. Теперь между вами двумя хрупкая, мучительная дистанция, напоминающая тебе вздувшуюся, опухшую кожу еще не зажившего волдыря. Но пламя может порой и залечивать раны, соединяя в одно. Ты наблюдаешь со стороны, как он начинает строить свою жизнь в твоем доме, и в глубине души  восхищаешься тем, как Кавех оставляет следы себя везде, куда бы он ни пошел. Это яркая картина, которую он вешает в коридоре, декоративные вазы, которые ставит на этажерке гостиной, архитектурные материалы, которые хранит теперь валяющимися по всему дому, фрукты, которые заполняют кухню, и полки на ней теперь никогда не пустуют, лишняя пара обуви у входной двери — все эти обыденные отпечатки  жизни, которая больше не принадлежит тебе одному; она общая, она снова наполнена, она вновь для двоих. Ты в курсе, что другие говорят о тебе. Тебе все равно на их мнение, но это не значит, что ты не знаешь о нем. По мнению широкой публики ты холодный, бесчувственный, высокомерный, своенравный, невнимательный и жестокий, и при этом ты настолько бесспорно умен, что невольно возникает вопрос, как кто-то вообще может терпеть тебя, не говоря уж о том, чтобы тебя любить. Несмотря ни на что, Кавех все еще рядом. Независимо от того, как часто вы ссоритесь, ругаетесь и критикуете друг друга, Кавех всегда ждет тебя, когда ты возвращаешься домой, и он знает, что ты всегда будешь искать его, если он вдруг не придет. Ты чистишь ему апельсины, когда он допоздна исправляет свои чертежи, а он ставит твои книги на место, когда ты засыпаешь, читая на диване в гостиной. Утром, прямо перед тем, как выйти из дома на раннюю встречу с клиентом, он готовит для тебя дополнительную чашку кофе без сахара и молока, а вечером ты приходишь домой с бутылкой его любимого вина, потому что ты знаешь, его вкусы не изменились с тех пор, как ты знал его раньше. И его голос тихий и нежный, когда он шепчет тебе это, давай просто попробуем еще раз. Но теперь ты знаешь лучше, чем в прошлый раз, — настолько лучше, что уже ожидаешь заранее, все это однажды закончится, как тому и суждено быть. В какой-то момент Кавех снова встанет на ноги и уйдет, чтобы продолжить гореть для этого мира, потому что это то, для чего он был создан. И ты знаешь, что значит твое собственное имя, и, пока ты можешь дорожить этой временной передышкой, ты пытаешься себя убедить, что этого тебе будет достаточно. Ты ни о чем его больше не просишь, не можешь ничего от него больше требовать. Но иногда по ночам, когда вы в кровати с ним вместе, ты вновь и вновь ловишь себя на том, как жадно вцепляешься ногтями в его спину, когда он толкается внутрь тебя. Ты оставляешь свои острые метки на буквах, складывающих  его прозвище, тяжело дыша над его ухом от удовольствия, впиваешься изо всей силы в горячую кожу, потому что правда в том, что ты жаден, голоден и эгоистичен, и ты не хочешь, чтобы он сгорал ради какого-то мира, — ты хочешь, чтобы он горел для тебя. Однажды ночью ты лежишь в постели под ним, в его руках, и он точно знает, как к тебе прикоснуться, как сделать приятно, как удержать тебя рядом с собой. И у тебя почти выходит представить, будто между вами двумя ничего не изменилось за все это время, потому что кто еще, как не Кавех, может знать твое тело так близко, знать тебя так хорошо... Ногти оставляют маленькие отметины в форме полумесяца поверх букв на его спине, и ты чувствуешь, как его дыхание обвивает твою шею, словно волны солнечного света, вплетенные внутрь, бережно ласкающие тебя. И между его пылкими фразами он тихо, едва слышно шепчет тебе это на ухо. — Я… так люблю тебя, Хайтам. И все, что ты знаешь — последняя тонкая нить в твоем сердце с резким пронзительным звоном рвется на части. *** — Хайтам?.. Эй, аль-Хайтам? — говорит Кавех, все еще тяжело дыша, приподнимаясь над ним на руках. Его глаза медленно расширяются от удивления. — В чем дело? — аль-Хайтам сглатывает и сжимает ладони, пытаясь унять дрожь в своем голосе. — Ты ведь закончил? Наступает тяжелая пауза, полная напряжения, и весь мир, кажется, замирает, когда Кавех осторожно кладет руку на его щеку. — Я… я сейчас сделал что-то не так? Я сделал больно тебе? И лишь когда большой палец Кавеха касается нежной кожи под нижними ресницами аль-Хайтама, он, наконец, осознает, как что-то теплое и влажное течет по щекам, и понимает, когда Кавех убирает свой палец, что тот почему-то весь мокрый от слез. И это могут быть лишь его слезы. Он не может вспомнить, когда последний раз плакал. Когда он думает о слезах, о пронизывающем до костей горе, в памяти всплывает лишь утешение бабушкиных объятий и жесткость книги в изумрудной обложке с рукописным посланием на титульном листе. Все не должно было быть так. Аль-Хайтам быстро стряхивает пальцы Кавеха со своего лица, и их тела больше не соединены вместе, когда он приподнимается и садится на кровати, отворачиваясь в сторону от него. Он собственной кожей чувствует озабоченный взгляд Кавеха на себе, чувствует, как он осторожно протягивает к нему руку, но так и не решается прикоснуться. — Ерунда. Ты не сделал мне ничего плохого. Не беспокойся, — говорит он наконец. Его слезы всегда тихие, без всхлипываний и криков, только дрожащее тело и стекающие вниз по лицу влажные дорожки. — Ты серьезно? Ты... ты ведь плачешь сейчас! Нет, это не ерунда. — Я… Рука Кавеха все-таки нерешительно касается его плеча. — Я никогда раньше не видел, чтобы ты плакал. И он уступает, потому что в конечном итоге он всегда уступает Кавеху. Повернувшись к нему лицом, он просто позволяет несказанным словам стать наконец сказанными, в глубине души радуясь тому, что слезы текут так сильно — за ними почти не видно выражение чужого лица. — Ты не должен был этого говорить. — Что? — То, что ты только что мне сказал. Ты не должен был говорить этого. Ты имел в виду что-то другое. — Чт… — Каве резко вздрагивает, словно обожженный этим обвинением, — слушай, я знаю, что сказал это на эмоциях, но я действительно так считаю! Я всегда так хотел тебе это сказать. Аль-Хайтам, я правда люблю тебя. Рука Кавеха скользит по его плечу к запястью, медленно проводя по коже, и она обжигает. Аль-Хайтаму кажется, что это легкое прикосновение пронзает его до костей, но он не находит в себе сил от него отстраниться. — Я понимаю, что отношения между нами были в основном, ну...  сложными и далекими от идеала, но я остался здесь с тобой не смотря ни на что, и это не только потому что у меня не было выбора или потому что я тебя терпел. Я люблю тебя. Любил всегда. И я знаю, мне понадобилось слишком много времени, чтобы это принять, но всякий раз, когда я думаю о будущем, к которому стремлюсь, я понимаю, что в любом из вариантов этого будущего ты рядом со мной, и твое лицо это самое первое, что я вижу каждое утро, и последнее, что вижу перед тем, как засну. Аль-Хайтам оглушенно переводит взгляд вниз и смотрит, как на простынях расплываются пятна, темные узоры слез на тонком хлопке, будто жесткая рябь на прозрачной поверхности воды, пока они свободно стекают из глаз. Тонкие бинты, обернутые вокруг туловища, которые он привычно использует, чтобы скрыть надпись на груди, словно сжимаются еще туже. А Кавех вновь рвется только вперед, его напор ощущается почти физически, и он не намерен сдаваться. — Знаешь, я верю, что ты тоже любишь меня! — Ты ошибаешься, — заставляет себя сказать аль-Хайтам, когда наконец снова встречается с ним взглядом. Он отстраняется, начиная медленно разматывать тугие бинты. — Наверное, ты просто спутал что-то еще с этим гипотетическим чувством любви. Слой за слоем бинты спадают, и ему кажется, что он освобождает от них свое сердце. — Мой дом это и твой дом, но даже если ты ценишь мою заботу, даже если мое присутствие может тебя утешить, ничто из этого не означает, что ты любишь меня. Он поворачивается к нему, чтобы Кавех смог наконец увидеть его обнаженную грудь и слово на ней, определяющее его судьбу, и говорит то, что всегда боялся сказать. — Ты не можешь любить того, кого на самом деле даже не знаешь, Кавех. Лицо Кавеха искажается в шоке, когда он молча смотрит на надпись. Видишь, раздается злобное эхо в глубине сознания аль-Хайтама, это ведь правда — он не любит тебя. — Ну и что, черт возьми, ты мне сейчас хочешь этим сказать? Аль-Хайтам моргает в ответ, и на мгновение он так удивлен его тоном, что, кажется, даже слезы рефлекторно останавливаются. А руки Кавеха вдруг ложатся прямо на плечи аль-Хайтама, и он слегка встряхивает его. — Ты... ты хоть сам себя сейчас слышишь? Никто не может решать, имеют ли смысл мои слова, кроме меня самого. Ни ты, ни тем более какие-то буквы! Эти чувства принадлежат мне, и я точно знаю, что люблю тебя, что бы там ни было написано у тебя на груди! Кроме того, — он усмехается, легко и вызывающе, — кого вообще это должно волновать, какой там небеса хотели бы видеть нашу жизнь? Прозвище это ведь просто слово. Аль-Хайтам, скажи, когда ты… нет, когда мы вообще были такими людьми, которые соответствовали бы всем ожиданиям от нас? Мы ведь оба знакомы с этим чувством, когда не являешься тем, кем тебя хочет видеть остальной мир... Это все — часть того, почему я влюбился в тебя. И я знаю тебя, аль-Хайтам. Я знаю, что ты всегда заходишь на базаре в ларек с супом у той старухи по пути с работы, хотя сам терпеть не можешь суп, просто потому что она была подругой твоей бабушки, даже когда люди говорят, что ты бессердечный и черствый, я знаю, как ты любишь валяться на диване в гостиной, спать и бездельничать все выходные напролет, даже когда люди называют тебя автоматом и бездушной машиной, и я знаю, что ты любишь меня, ты впустил меня в свой дом, в свою жизнь, ты доверил мне свое сердце, ты заботился обо мне, и ты был в этом честен всегда, даже когда мир убедил тебя, что ты нелюбим. Аль-Хайтам чувствует, как обе руки Кавеха поднимаются от плеч выше, чтобы обхватить его лицо, и он осторожно, ласково потирается своим носом об нос аль-Хайтама, улыбаясь с такой теплотой, что аль-Хайтаму в голову все равно не идет ни одного слова, кроме слова любовь. — Мы ведь не обязаны быть целую вечность Пылающим Кавехом и Нелюбимым аль-Хайтамом, — говорит Кавех, обнимая его. — Пока ты это ты, а я это я, мы можем просто побыть аль-Хайтамом и Кавехом. Ну что, как звучит? — Это звучит совершенно абсурдно и почти кощунственно, — аль-Хайтам растягивает губы в крошечной нежной улыбке и чувствует, как корка высохших слез трескается, пересекается тонкой линией, словно линия рассвета на горизонте. — Думаю, мне это даже понравится. *** Твое имя аль-Хайтам. Ты добрый и преданный; ты терпеливый и выносливый; ты сильный, но не корыстный, и ты умный, но не бесчувственный; ты не боишься поставить чужую жизнь выше своей, если это необходимо; ты заботишься о других и получаешь заботу в ответ; ты знаешь, когда нужно быть мягким, а когда строгим; ты достоин любви. Все это Кавех рассказывает тебе, потому что он знает тебя, и постепенно, понемногу ты сам начинаешь принимать это как истину. И впервые в жизни ты начинаешь действительно верить, что тебя безмерно, безвозмездно и искренне любят. За все то, что ты есть, кем ты был и кем будешь — аль-Хайтам, ты любим.