Ромашки для Наташки, или «Она моя!»

*** В Нью-Йорке немного мест, где Наташа чувствует себя в безопасности. Нет, не так. Полной безопасности для таких, как она, не существует. Есть только места, где она — временно — может отпустить контроль. Бар «У Пэдди» — одно из них. Бар держит парень «из бывших»: служил, получил инвалидность, вышел на пенсию, заделался владельцем маленького неприметного заведения. Разумеется, за столиками у него порой проходят встречи с агентами, заглядывают и нелегалы, — Пэдди давно гражданский, но нельзя совсем уйти из «органов», беспрепятственно порвать все ниточки. И — вот же потрясающий талант у человека — исхитряется вести своё дело так, что ещё ни разу никому никого не сдал. Если у него уже сидит тот, с кем входящему видеться не резон, предупредит обоих непременно. Оказавшегося в тяжёлой ситуации обслужит бесплатно и наладит в правильном направлении. Не расскажет, что услышит от клиента в раздрае или во хмелю. Но скорее не позволит набраться свыше той черты, когда начинает излишне развязываться язык. Наташа входит, садится в углу у стойки, спиной к стене, слегка кивает бармену. Пэдди в ответ лишь чуть опускает тяжёлые веки. С виду это редкая неприветливость, почти грубость. Но у Пэдди это принципиальная манера поведения. Он экономит Чёрной Вдове время и энергию, сразу давая понять, что ей нет смысла даже и пытаться, как всегда, быть очаровательной и милой и тем более игриво пофлиртовать с ним. Наташа всерьёз бы насторожилась, буде при её следующем появлении здесь Пэдди о'Брайан повёл бы себя с нею как-нибудь иначе. — Водки? — спрашивает он. Наташа кивает. Он бурчит что-то под нос и решает вместо неё: — Водка пойдёт прицепом. Сначала аперитив, новый, за счёт заведения. Пэдди крутит пробки бутылок: сорт джина, где ярче всего можжевеловый привкус, потом кокосовый «Малибу», сверху немного мелкой орехово-шоколадной стружки, похожей на опилки. — Прикидочное название смеси — «Коктейль "Дрова"», — с каменным лицом уведомляет бармен. — Во второй порции вместо джина можно попробовать пальмовый арак. Наташа вскидывает большой палец: Пэдди просто прелесть. Знает русский жаргон и соединил одно из выражений оттуда с названием напитка-подарка. Шутка и предупреждение: от такого сочетания ингредиентов быстро снесёт, если Наташа и впрямь намерена «накидаться в дрова». Она, кажется, намерена. — Топку разогрело, — допив первую порцию, говорит она. — Нет, повтора не надо. Давай теперь... Нет, насчёт водки передумала. Просто виски. Двойного, чистого, безо льда. Она добивает хайбол до дна и принимается за второй, когда к углу стойки, где она сидит, неслышным, бесшумным шагом приближается какой-то мужчина. — Бармен! — у подошедшего примечательный голос. Чуть шепчущий. Чуть шелестящий. Отчётливо слышный, но всегда будто на тон тише, чем требует ситуация. — Бармен, на мой счёт, пожалуйста, всё, что уже заказала эта девушка. Пэдди зверовато хмурится. Готов защитить клиентку, если возникнет нужда. Но Наташа автоматически кивает: всё-де в порядке. И вдруг с изумлением понимает, что теперь, когда Джеймс с нею рядом, у неё и впрямь такое ощущение, будто всё в порядке. Но она не готова ослабить бдительность. И начинает разговор в своей привычной ироничной манере. — Какими судьбами? — смеётся Романова. — Только не говори, будто просто шёл мимо и заглянул в первое попавшееся заведение. Во мне магнит встроен, что ли, и я тебя притягиваю?! Барнс легонько двигает в её сторону свою металлическую левую руку: — Хм. Это многое бы объяснило. — А если серьёзно? — Кто ищет, тот всегда найдёт. — О, ты меня искал. Ну хорошо, нашёл — и что теперь? Какие планы? Он опирается локтем о стойку бара рядом с Нат. — Ну, скажем, — когда ты закончишь здесь, проводить тебя до дома. У Наташи вырывается хихиканье. Её донельзя смешит сама мысль, что грозную Чёрную Вдову собираются провожать, как старшеклассницу. — Знаешь, мне нравится эта идея. Тогда будем считать, что я закончила. — Она ставит недопитый хайбол на стойку. — Только я не хочу домой! И с вызовом смотрит на Джея. По его лицу — до того выразительному, на самом деле! Как он мог годы носить маску бездушного, бесчувственного Солдата?! — пробегает много оттенков одновременно. — А чего ты хочешь? Этот вопрос вдруг ставит её в тупик. Чего она хочет, на самом деле? Сейчас и вообще? Она привыкла зеркалить других людей. Она натаскана выглядеть такой, какой её хотят видеть, говорить то, чего от неё ждут. Бывала ли она самой собой? Когда последний раз, вопреки всем и всему, следовала своей собственной воле? По всему сдаётся, на краю того поля с ромашками. Вряд ли позже. И необычное ощущение свободы в тот миг ей запомнилось накрепко. Наташа вздрагивает — висок опять пронзает болью. Она непроизвольно вскидывает руку... под ладонью оказывается твёрдое мужское плечо. Вдоль позвоночника сверху донизу бегут электрические разряды, они пронизывают Нат — но на этот раз она чувствует: не её одну. Её ладонь сдвигается на затылок Джея. Соприкосновение их губ посылает искры по всему телу. И Наташе становится ослепительно ясно, что на самом деле значат те ощущения, которые она так долго принимала за страх. Притяжение. Тони всё-таки был прав. Тони действительно чёртов гений. *** У входа в бар припаркован чёрный, как ночь, «Судзуки Хаябуса» — отделанный хромом, с обтекаемыми формами. Джей останавливается возле мотоцикла. Наташа зеркалит его движение. Оглядывает мощную машину. — Скорость сто восемьдесят миль в час, запас горючки на триста миль? Он кивает: — Да. Если хочется, можно уехать далеко. Наташа смотрит на Джеймса, глаза в глаза. — Можно. Только зачем? Он медлит долю секунды. Будто не верит до конца. Будто позволяет одуматься им обоим. Потом выдыхает, резко и коротко. — К тебе или ко мне?.. Наташа смеётся. Банальная и пошловатая фраза, которую говорят все парни всем девушкам, которых пять минут назад сняли в баре. Но в устах Джея она звучит как-то иначе. — К тебе, — уточняет Романова, — это в Башню Старка, со всеми её видеокамерами? — Ну почему же, — а вот теперь Барнс спокоен и уверен. Открывает подседельный кофр, протягивает Наташе лёгкий открытый шлем-каску, который не испортит ей причёску. — Есть и другие места, и камер там, обещаю, не будет ни одной. Джей заводит мотоцикл, и Наташа садится позади него, крепко прижимается грудью к его спине, обтянутой кожаной курткой. Они мчатся по улицам. Каска не снабжена очками, Наташа низко опускает голову к мужскому плечу, прикрывает им лицо от встречного ветра. Джей горячий, очень горячий, это стандартная особенность суперсолдата. Наташе кажется, даже его байкерская куртка не убережёт её щеку от ожога. Джей привозит Нат в какой-то квартал с многоквартирными домами для людей среднего класса, не отстойный, но и не супермодный. Останавливает мотоцикл, — правда, не у парадных, выходящих на фасад дверей, а въезжает во двор, тормозит под площадкой железной пожарной лестницы. Убирает свой и наташин шлемы. — Третий этаж, — в его пальцах звякают ключи. Пауза. — Поднимешься сама, или внести тебя туда на руках? И тон у него непонятный: не то вызывающий, не то насмешливый. Будь они кем-то другим, в другое время, с другой биографией, — подростками, только что познакомившимися на улице или в клубе, — можно было бы сказать, что это тон мальчика, который смертельно боится отказа в заветном желании и прячет свой страх под нарочитой небрежностью: мол, большое дело, подумаешь, не очень-то и надо, не больно-то и хотелось. Нет. Конечно, тут всё совсем не так. Они оба секретные агенты, шпионы, убийцы, они умеют контролировать каждое своё слово, каждый свой жест и взгляд. Бывший Зимний Солдат не пятнадцатилетний неуверенный мальчик, и Чёрная Вдова не его ровесница-подружка, на которую он смотрит, как на несбыточную мечту. Романова оценивает пролёты лестницы снизу вверх. — Твоя дополнительная тайная квартира? — Конспиративная квартира «ГИДРЫ», — парирует он. — Но из тех, кто может о ней знать, никого не осталось в живых, кроме меня. — Как интересно, — она поправляет волосы. — Совместить приятное с полезным: рассекретить конспиративную квартиру «ГИДРЫ» заодно. Она не уточняет, «заодно» с чем. Они оба и так понимают это. Поднявшись по лестнице, они не включают в квартире свет, а одновременно, не сговариваясь, срываются проверять периметр, быстро, тихо и профессионально обследуют комнаты на предмет постороннего присутствия или ненужных сюрпризов. Убеждаются, что всё чисто, Джей запирает каждую из дверей, Нат задёргивает шторы на каждом из окон, и они двое синхронно бросают на стол в гостиной две включённых глушилки. Смотрят на два красных глазка в полутьме, потом друг на друга и смеются, смеются, хохочут... Пока Джей не подступает к Наташе неслышным шагом, не прихватывает за затылок одной рукой — только одной, правой, давая возможность откачнуться назад, отстраниться в любой момент, если Нат захочет, — и не начинает её целовать. Она не отстраняется. Она находит косую «молнию» на его куртке, расстёгивает её и кладёт руки ему на грудь, чуть ниже подмышек. Слева её пальцы обжигает жаром. Справа — только со стороны ладони. Выше, под тонкой джинсовой рубашкой и курткой, твёрдый, лишь слегка нагретый металл. Они утрачивают представление о времени и о своих действиях и движениях, и всё это возвращается к ним лишь тогда, когда они уже в спальне. Горят обе прикроватные лампы, Джей в джинсах и расстёгнутой рубашке сидит на краю постели, Нат, в одних трусиках и лифчике, стоит между его разведённых колен, он обхватывает её ладонями поверх тонкой кружевной ткани и целует, куда может дотянуться, — по дуге часто вздрагивающих рёбер, по тонкой, сливочно-белой коже упругого, мускулистого живота. Наташа чуть изгибается в его руках, подаёт вперёд одну половину тела, отводит назад, прячет другую — ту, где между тазовой косточкой и пупком выступает косо заштопанный, бледный, уродливый шрам от старого пулевого ранения. Наверху, на плече с той же стороны, «красуется» такая же, только совсем свежая метка. Джей не позволяет Наташе уклониться. Удерживает на месте, подушечкой большого пальца проводит по шраму на животе, — и вдруг, склонившись, приникает к нему губами. Нат вздрагивает, почти вцепляется в его волосы. — Между прочим, это тебе я обязана своими «особыми приметами»! — Она не могла бы ответить, что чувствует при влажном касании его рта: старую боль или захлёстывающий страх, смущение, злость или — о боже — кружащее голову, обжигающее возбуждение. Потому что — да, именно он, Зимний Солдат, когда-то ранил её, а теперь поцелуем будто желает стереть, зашлифовать это. И, чтобы выплеснуть бурю чувств, в которой ничего не понимает сама, Наташа сейчас и рычит на него. Он вскидывает голову, и глаза у него становятся бешеными не менее, чем её собственные. — Потому что ты вечно лезешь куда не просят! Ты, dura, — это слово он рявкает по-русски, — ты представляешь, чего мне оба раза стоило попасть в тебя так, чтоб легко ранить и остановить, а не убить?! Нат застывает с открытым ртом, едва не захлебнувшись воздухом на вдохе. Она помнит восторг и изумление врачей, штопавших её живот: «Вам повезло! До чего же вам повезло! Один шанс из десяти тысяч, чтобы пуля прошла так аккуратно, не задела ни кишечник, ни один из прочих внутренних органов!» Помнит, что во второй раз выстрелом прошило плечо навылет, через одни только мягкие ткани, мимо всех костей и суставов, так что уже на следующий день Чёрная Вдова с её ускоренной регенерацией была способна держать в раненой руке пистолет. Оба раза Джей целился так, чтобы причинить ей наименьший вред. Он сейчас сам говорит ей об этом. — Ювелирная работа, да, Soldat? — Романова вне себя от растерянности и шока и по привычке жалит в ответ, как пойманная в ловушку гадюка. Джей убирает ладони с её бёдер. Даёт ей отступить. Опускает голову. Неосознанно натягивает на плечо расстёгнутую рубашку. — Мне... уйти? — его голос сдавленный и хриплый, будто горло содрано наждаком. Она медлит одно мгновение. Одно-единственное. И потом делает то, чего сама жаждет. То, к чему её тянет с непреодолимой силой. Опускается верхом на его колени, стягивает с него рубашку, подставляет его губам отметину от пули у себя на плече и сама пальцами гладит, ласкает его шею, затылок, его плечо и его шрамы на стыке плоти и металла. *** Наташа ожидает чего угодно от их близости. Что бывший Зимний Солдат будет напорист и неудержим. Что он может смять её, попробовать подчинить. Что опалит её огнём своего желания. Чего она не ожидает совсем — что он может оказаться настолько ошеломительно нежен. Что он будет смотреть на неё, тянуться к ней как к величайшему в мире сокровищу. И в то же время не будет страшиться дотронуться до неё. Он будет знать, как она сильна, на что способна и чего хочет: всякое его движение будет точнее, чем пуля в мишень. Он будет провидеть, когда ей требуется, всхлипнув, передохнуть, а когда она сама захочет взлететь вместе с ним на самый гребень волны. Окажется способен на понимание, насколько ей важно всегда сохранять контроль, и позволит ей держаться почти до самого конца; однако при этом каждый нерв её будет трепетать, она вся будет как перетянутая струна. И когда блаженство наконец накроет её, на несколько мгновений она забудет, как дышать, — он будет дышать ей в губы вместо неё. И пугающая, недопустимая обычно утрата владения собой внезапно, неожиданно, небывало наполнит её таким безграничным счастьем отдачи и обладания, что глаза ей заволочёт радугой от слёз на кончиках ресниц. *** Она засыпает на его плече — мгновенно и доверчиво, изнеможённая, выложившаяся полностью, физически и эмоционально. Он продолжает невесомо гладить её по спутанным влажным волосам, и смотрит на её безмятежное, расслабившееся лицо, ставшее во сне чистым, беззащитным и юным. Он вспоминает, какой прежде видел её. Наташа Романова, четырнадцати лет, воспитанница чёртова проекта «Красная Комната», куда Зимнего Солдата отправили ставить ученицам приёмы рукопашного боя. Маленькая тонкая девчонка с яркими рыжими волосами, Ogoniok, одна из немногих, кто не боялся его, жаждал научиться противостоять ему. Наталья Романова, семнадцати лет, — уже опасная. Уже многого наглядевшаяся, вынужденная многое нежеланное увидеть и почувствовать. И доверяющая ему, несмотря на то, чему он должен был их учить. Таша, Ташенька, девятнадцати лет — поле с ромашками, терпкий запах травы на краю полигона, смешанный с запахом пороха. Взгляд её глаз снизу вверх, изумрудный, как трава, примятая ногами. Неожиданно что-то вскрывается в нём от этого взгляда, взвивается, как ракета со дна пусковой шахты, и он — понимая, что ему грозит, если она расскажет, пусть даже непреднамеренно, проговорившись, случайно, — не может удержать это в себе. «Меня зовут Джеймс, — говорит он на языке, который, оказывается, является его родным. — Моё... настоящее... имя — Джеймс». Она знает английский, и понимает, что он сказал, он читает это на её лице... Но она молчит, ещё целые недели, — до тех пор, пока однажды их обоих не срывает в отчаянный поцелуй, и она, сжимая тонкими сильными пальцами его виски, не прошепчет ему в губы это «Джеймс» так, что рот ему сведёт от оглушающей сладости. Ночь, и открытое окно комнаты, где они могут укрыться вдвоём. «Джеймс... Они убьют тебя, если узнают!..» Она тревожится не за себя, — за него. И он, не в силах отпустить её плечи, отзывается: «Мне всё равно!..» Их не убивают, конечно, когда узнаю'т. Они двое слишком ценны, в них вложено слишком много усилий и средств. Ему — обнуление и лёд криокамеры, ей — химия в вены и цикл жёсткого гипноза, не только намертво вымарывающий отдельные события, но не позволяющий впоследствии даже и понять, будто что-то было у неё отнято... Когда им двоим снова доводится свидеться, агент Романова больше не узнаёт его. А он... Когда он попал в плен к «ГИДРЕ», человек, из которого сделали Зимнего Солдата, исчез, остались только редкие короткие вспышки: бессвязные образы, штрихи, фразы. А вот последующие воспоминания отнять уже не могли. Обнуления не работали. Он не мог рассуждать, кому и зачем служит. Был не в состоянии не подчиняться командам. Но он — помнил. *** Наташа пробуждается. Не до конца — перед ней всё ещё картинки, которые грезились на самой грани между сном и явью. Ей было хорошо в этом сновидении. То, что она чувствует, лёжа с закрытыми глазами, тесно, прочно связано с теми картинками, будто их продолжение наяву. Зелёное поле, сплошь покрытое белыми пятнышками ромашек, твёрдое мужское плечо под щекой, запах этого мужчины и примешивающийся к нему едва ощутимый тон металла. Его рука, которая чуть поглаживает затылок, обнимает, защищает... Всего этого, Наташа абсолютно уверена, не было в её жизни никогда. Это просто сон. Выдумка. Фантазия. Но... Она выдыхает чуть громче, возится, показывая, что почти проснулась, — и её щеки тотчас касаются тёплые пальцы. Загрубевшие, шершавые от постоянных силовых тренировок, от соприкосновения с оружием, но гладят кожу так легко. Так предсказуемо и желанно. Так ПРАВИЛЬНО. — Джей... — срывается само с её полуоткрытых губ. «Джей»... или «Джеймс»? Она сама не уверена. Она точно никогда не называла его так. Больше того, она слыхала, как он говорит кому-то, что, было время, он терпеть не мог это своё имя. Почему же она хочет назвать «Джеймс» того, чьё плечо у неё под щекой? Того, кто кажется ей таким знакомым и желанным? — Джей, — повторяет она. Переворачивается, кладёт ладонь ему на грудь, подбородок устраивает сверху и глядит в покрытое красноватым загаром лицо, в глаза, похожие на аквамарины в обрамлении чернёного серебра. Она ещё не проснулась, точно, даром что уже смотрит и говорит. Не проснулась, потому что иначе не прозвучало бы то, что у неё вырывается дальше: — Отчего у меня такое чувство, будто ты любовь всей моей жизни?.. Просто я об этом не помню... Пальцы его живой руки погружаются в её волосы от затылка до виска, проходятся затем по скуле и щеке, оглаживают губы и опять запутываются в рыжих прядях. Он как слепой, которые запоминают телом, не мыслями, не глазами. Его прикосновения таковы, будто он хочет ими впитать каждый дюйм Наташи и дать ей заучить каждый дюйм себя. — Может, ты никогда и не вспомнишь, — выдыхает-шепчет он в ответ. — Но это неважно, Огонёк. Главное, что помню я.