Площадка.

14 мая 2023 года. У меня в голове происходит небольшой диссонанс каждый раз, когда я сажусь за записи. С одной стороны мне хочется поскорее излить события минувшего дня на бумагу как можно подробнее, во всех красках. Но с другой стороны – я умом прекрасно понимаю, что место ограничено, и я не могу так безрассудно его использовать. И мне приходится хорошо подумать, чем именно я хочу запачкать страницы дневника, и не открывать ручку до тех пор, пока слова в моей голове не станут достаточно хороши. Такова моя творческая гигиена. Хотя, в этот раз не пришлось так уж много думать над тем, чем испортить белоснежные страницы тетрадки: день был не таким уж важным, произошло немного всего. Это получится изложить в паре страниц. Как уже понятно, в комнате я живу не один. Ира сегодня ни слова не обронила, будто у неё и вовсе отсутствует язык. Она долго лежала на своей койке, повернувшись к стене. Иногда проворачивалась на другой бок, сверкала светлыми глазами пару секунд и обратно поворачивалась. Меня мучает один единственный вопрос. О чём она таком интересном думает, что за день ни разу со мной не заговорила, не взяла книгу или головоломку в шкафу у двери? Не уж то просто настолько меня боится? Сегодня нас выпустили на часовую прогулку по внешней территории Площадки: ухоженный дворик в кольце из четырёх основных корпусов, с аккуратно стриженными живыми изгородями, сенсорными столами для игры в шахматы и несколькими лавками. Мне и ещё одному любимчику одного и того же доброго санитара разрешили взять с собой книгу, поэтому в первую половину прогулки я читал, сидя на узкой чугунной скамье в тени большого дерева, а во вторую – болтал с тем самым санитаром. Я не знаю, как его зовут, ведь сотрудникам Площадки строго настрого запрещено называть свои имена, и вообще распространяться о личной информации с белыми. Но я называю его Мистер Джон, ведь это первое американское имя, которое пришло мне на ум, когда я встретил его 10 лет назад. Мистер Джон – пожилой, тучный, светловолосый и краснокожий американец с кривой десневой улыбкой и отцовскими глазами, он бегло говорит по-русски с сильным южанским акцентом и смешно шо-кает. О нём я знаю только то, что он американец, когда-то бывал в Румынии и Польше (поэтому и знает русский язык), а ещё я похож на его школьного друга в молодости, которого зовут Андреас, только я не итальянец и на 40 лет моложе. От него я и узнал о формулах, о схематичном устройстве Площадки, и он же помог мне раздобыть заветные тетрадь с ручкой. У нас с Мистером Джоном есть игра: я рассказываю ему, как прошла моя неделя (ведь мы видимся с ним только на прогулках, а прогулки только по воскресеньям), а он рассказывает мне небольшой факт, за который его не уволят. Сегодня факт был следующего характера: – Андрэи, – (так звучит моё имя из его уст, ведь у него сильный южанский акцент, помним об этом) – Ты понимаешь, что на Площадке оказываются не все люди? Это отбор, и отбор жестокость, – (он иногда путает окончания слов) – есть несправедливость. (Дальше, если что, говорю я.) – В каком плане несправедливость? – Ну, это обычно несчастные люди. Им не повезло, а их – сюда... Ну представляешь? Вот, пример, есть заключённый, которого хотят.. э.. Он замолчал, сделал жест, как будто перерезает себе горло. – Казнить? – Шо?.. Аа, ну да, да, казнить. Убивать его хотят, он уже привык, а тут его бам по голове и сюда кидают. Ну, понимаешь? Я, помедлив, закивал. Мистер Джон пару секунд напряжённо повздыхал в искренне расстроенных чувствах, а потом у него, видимо, отлегло, и он продолжил. – Ну или вон, девочка какой-нибудь болен, ну, на голову. Его в больницу надо, лечить, а его тоже – бам по голове.. по больной.. ии тоже к нам кидают. Тут ко мне пришла странная, но имеющая смысл мысль: – Погодите, Мистер Джон. Но я же не заключённый, и не психбольной. Тогда почему меня отправили сюда? Его асимметричный сероглазый взгляд завис на моём лице, он печально покашлял, а потом как будто что-то вспомнил и опять, с возрастной отдышкой вместо знаков препинания, заговорил. – А, ну есть ещо вот эти, которые деньги должны много, но не могут отдавать, и их сюда тоже. Или детёнышей их маленьких сюда, если есть возраст. Детёнышами Мистер Джон называет детей, это даже как-то по-своему мило. Детей... Могли ли меня отправить сюда из-за долгов моей матери? Да по-любому могли. А братишку Мариана не отправили, потому что ему тогда было 9. Сейчас то он уже совсем большой, должен был уже окончить колледж, устроиться по специальности и работать. Он, кажется, хотел стать телохранителем? Не думаю, что на телохранителя можно выучиться. Помню, как мама привезла из командировки в Вашингтоне новый на тот момент, дорогущий mp3 плеер, забитый альбомами Бритни Спирс. Её песни так понравились Мариану, что он захотел стать телохранителем, чтобы защищать Бритни. А потом мама влезла в долги. Помню, что тогда в нашей квартире часто появлялись мутные типы, которые грубо обращались с мамой, курили толстые сигареты, матерились и не разувались в прихожей. Они требовали возвращения денег, и мама то и дело закладывала какие-либо ценные вещи, чтобы отсрочить платёж. В один день она заложила плеер, и Мариан так плакал, что мне пришлось держать его, чтобы он не бросился отнимать свой любимый "пультик с песенками". Он то был ещё совсем малышом, а вот я уже начал потихоньку крепнуть в силу вступившего пубертата, вытянулся вверх выше мамы, и немного осознавал, что происходит, и почему не стоит перечить невоспитанным непрошеным гостям. Иногда я принимал удары за маму, когда гости хотели поднять руку. Тогда я защищал маму, а сейчас, я надеюсь, её защищает Мариан. Он сможет, я верю в это. Наверное, белым это свойственно: скучать по дому. Перебирать события минувших лет, плакать о доме и о людях, которых едва ли помнишь поимённо. Недавно я осознал, что начал забывать голос мамы, и черты её лица понемногу стали размываться. Жаль, что я совсем не умею рисовать, иначе бы уже давно нарисовал её, чтобы иногда напоминать себе, как она выглядит. На сегодня всё. До отбоя совсем немного, большой в свет в коридорах уже погасили, осталась только белая подсветка на потолочном плинтусе и цветочных горшках. А мне ведь ещё нужно успеть прочесть письмо, пришедшее в наш почтовый отсек незадолго до ужина. Я ещё его не вскрывал, а стоило бы: письмо ведь с синей маркой. Это значит, что оно от одного из управляющих, или вообще, ближайших членов совета. И чем я удостоился такой чести? Обычный белый, отличный от других разве только приличным стажем на Площадке и сговорчивостью с санитарами. Время покажет, а пока что – пока.