В болезни

— Скажи мне что-нибудь хорошее, Люк... — слеза, невольно скатывающаяся по щеке, рушит все старания Кэйи быть хорошим актёром. — Пожалуйста... Глядя на эту душещипательную картину, Дилюк лишь устало закатывает глаза. — От сезонной простуды умирают крайне редко — возрадуйся. А ты, кстати, сильно переигрываешь. Ответом на этот совершенно необоснованный, по мнению капитана, упрёк, слышится его же громкое шмыганье. — Ну и ладно, ну и обойдусь, — обиженно ворчит Альберих, сильнее закутываясь в пуховое одеяло. Возможно, его ворчания возымели бы больший эффект, не прозвучи они гнусавым из-за заложенного носа голосом. Дилюк искренне думал, что ещё сильнее закатить глаза просто физически невозможно. Глупец. Вести диалог с этим простуженным чудом в перьях (буквально — парочка перьев из набивки не выдержали битвы с постоянно ворочающимся и стенающим на все лады Кэйей и вылезли из подушки, предприняв попытку к бегству) было просто невозможно. Сам Рагнвиндр любую болезнь переносил стойко — не привыкший к его обычному поведению взгляд ничего даже не заподозрил бы. Температура? Насморк? Кашель? Всё лечилось на ногах, в постоянных забегах между винокурней, таверной и ночными геройствами. Максимум, на что мог рассчитывать организм винодела — пастилки из мяты и цветка-сахарка, заботливо рассованные Аделиндой по всем карманам. Когда же заболевал Альберих, Фурина нервно ёрзала на своём кресле в оперном театре "Эпиклез". Пока гидро Архонт превращала все судебные разбирательства в театральные представления, Кэйа лишь пафосно рассматривал свои окрашенные чёрным нечто ногти (нет, Кэйа, я не хочу парный маникюр, убери уже эту вонючую жижу! — он всё равно проходил с выкрашенным в алый безымянным пальцем два дня). Услышанную когда-то в раннем детстве фразу "весь мир — театр, а люди в нём — актёры" ещё совсем юный Кэйа принял слишком близко к сердцу, решив выбрать для себя самую главную роль из всех возможных. В повседневной жизни это выражалось весьма мирно, даже на строгую оценку Дилюка. Вызывающая одежда с этим грешным вырезом, мехом и шипами, вечно натянутая на лицо полуфлиртующая улыбка, тщательно выверенные движения — всё это для Кэйи было сценическим образом, направленным на привлечение внимания, которые потом можно будет изящно использовать. Ну любит человек ходить будто под вечными софитами, чего уж тут. Для Дилюка имело значение только то, что конкретно с ним все эти маски резво снимались, обнажая трепетное влюблённое нутро. Хотя пока этого не происходило, такое поведение злило до алой дымки перед глазами. Но вот когда лоб пышущего своими актёрскими способностями Кэйи становился на порядок горячее обычного — сдерживаемый драматизм сбивал своим бурным потоком все тщательно охраняемые адекватностью ограждения. Пару дней назад Альберих вернулся на винокурню с вечернего патруля, всем своим видом напоминая упавшего в бочку с водой дворового кота. Набученная меховая накидка бесформенной кучей быстро отправилась в заботливо подставленный Аделиндой тазик, а сам мелко подрагивающий Кэйа прошлёпал босыми ногами прямиком к камину. Ботинки, сброшенные ещё на пороге вместе с носками, тоскливо подтекали дождевой водой. Дилюк посмотрел ему вслед крайне обеспокоенно, мысленно перечисляя все имеющиеся на винокурне лекарства. Каким бы выдающимся капитаном не был этот любимчик Мондштадта — осень со своими ливнями и пронизывающими холодными ветрами не щадила никого. Следующим утром Кэйа не просыпался — он восставал. Из как минимум трижды мёртвых. Попытки оторвать будто налившуюся свинцом голову от подушки сопровождались не особо изящным кряхтением, сопением и ворчанием. На обеспокоенное "Кэй, ты как?", прозвучавшее заботливым голосом Дилюка, Альберих в ответ припечатал лишь "Я либо уже умер, либо сделаю это примерно через 8 минут". Рагнвиндр очень быстро осознал, что ему предстоит в ближайшую неделю. — Барбатос, за что... — ладонь Дилюка встречается с его же лбом. Столкновение пробуждает в памяти совсем недавнее воспоминание, как эта же ладонь грозно вырвала стащенную из-за стойки бутылку первоклассного одуванчикового из рук моментально насупевшегося барда в зелёных шортах. — А, точно. *** Этим же вечером Дилюк, вооружившись наваристым куриным бульоном, аккуратно открывает дверь во временный лазарет имени "самого обаятельного и привлекательного" мягким толчком бедра — руки заняты, а пролить средство значительного ускорения выздоровления Кэйи ему ой как не хочется. Заметно побледневший и осунувшийся Кэйа, полусидевший в кровати с книгой на коленях, поднимает взгляд на вошедшего. Качнувшись, серьга в его ухе завораживающе переливается в свете единственной свечи, стоявшей на прикроватной тумбочке. — Тебе нужно хотя бы немного поесть, — Дилюк проходит вглубь комнаты, аккуратно ставя горячую тарелку на край кровати. В своём стремлении как можно скорее поставить Кэйю на ноги, подумать о том, куда он поставит тарелку времени у него не нашлось. — Я не голоден, но спасибо за заботу, — устало улыбается Альберих, закладывая смуглым пальцем книгу на нужной странице. — Ты уже говорил это в обед, Кэй, — брови Рагнвиндра печально сводятся к переносице. Пусть для подавляющего большинства жителей Мондштадта он и представлялся вечно хмурым и серьёзным молодым человеком, сейчас перед простуженным капитаном сидело воплощение тревожности и озабоченности — как здоровьем Кэйи, так и собственными нервами. — Ну нет у меня аппетита, правда, — кривит он губы, демонстративно отворачиваясь к окну, вечерний вид из которого внезапно оказался самым интересным зрелищем за всю его жизнь. — Видят Архонты, я этого не хотел… — Дилюк воинственно зачерпывает бульон и чуть приподнимает в сторону упёртого капитана ложку, аккуратно подставляя снизу ладошку. Перестаёт придерживать ей миску — но зато не прольёт ни капли, всё донесёт до капризно сжатого рта. — Люк, ну чего ты творишь, — чуть невнятно из-за ярых попыток не пустить в рот стремительно приближающуюся ложку бормочет Кэйа, — и вообще, у меня на это этот счёт этические противоречия! — Чего? — Дилюк, услышав такую аргументацию, даже приостанавливает своё бульонное нападение. Уловив в его взгляде непонимание вперемешку с искренним любопытством — Рагнвиндру и правда было интересно, что же на этот раз выдумал непревзойдённый мозг капитана — Кэйа с удовольствием садится на своего привычного конька, пускаясь в витиеватые рассуждения. — Вот сам подумай! Съем я сейчас этот бульон, ради создания которого безвременно почили невинные птички, — для правдоподобности Альберих даже скорбно проводит пальцами под не скрытым повязкой глазом, утирая невидимые (но точно существующие!) слёзы. — Как мне после этого спокойно проходить мимо Тимми? Как мне потом смотреть в невинные детские глаза, зажигающиеся праведным гневом при виде моей физиономии? Дилюку крыть нечем — такого абсурда он даже имея внушительный опыт крайне тесного общения с Кэйей услышать не ожидал. Однако чему-то он за это время всё же научился. — Что-то я не припомню, чтобы этот моральный конфликт донимал тебя, когда ты доедал вторую порцию куриных шашлычков кряду… — Дилюк! Где ты видел, чтобы моральные устои формировались сразу? На это уходит много времени, и вот я наконец достиг снизошедшего до меня просветления, спустя столько… Кэйа допускает критическую ошибку, слишком сильно вживаясь в роль. Старательно разыгрываемый спектакль требует больше экспрессии, и, повинуясь порывам своей творческой души, он воодушевлённо взмахивает руками, слегка сдвигаясь на кровати для большей выразительности. Баланс добра и зла во всём мире, а в частности баланс стоящей на кровати между их бёдрами тарелки нарушается. С тихим звуком львиная доля бульона вырывается из своих тарелочных оков, расплёскиваясь по одеялу и попадая даже на штаны застывших мужчин — одни пижамные, одни парадно-выходные. Кэйа поднимает испуганный взгляд на Дилюка. Тот лишь гипнотизирует медленно расползающееся по одеялу пятно, продолжая сжимать в побелевших от напряжения пальцах поднятую ложку. Закалённый в бесчисленных сражениях инстинкт самосохранения Альбериха никак не может определиться с более выгодной стратегией — ему лучше резко притвориться мёртвым, или же попытаться всосать бульон из одеяла? Второй вариант перевешивает на внутренних весах — ну а чего добру пропадать? С перепугу вон и аппетит сразу разыгрался! От раздумий над этим вопросом вселенской важности его отвлекает тихое шипение — Дилюк всё ещё прожигает взглядом жирное пятно, от которого медленно начинает исходить пар. Глаз Бога на его бедре слегка мерцает в полумраке комнаты. — Ладно, достаточно красивое решение проблемы, — Кэйа чешет нос, пытаясь скрыть стремительно зарождающуюся усмешку. — Но мы теперь как настоящие воркующие пташки с тобой. — Это ещё почему? — удивлённо переводит на него взгляд Дилюк, настолько сбитый с толку внезапным сравнением, что даже забывает, что он тут вообще-то очень выразительно хмурился. — Ну так курицей же пахнем, — капитан многозначительно поигрывает бровями, намекая на ожидаемые аплодисменты его великолепному каламбуру. Дилюк молчит. Минуту. Кэйа в опустившейся на них тишине по-тихоньку начинает сомневаться в гениальности придуманной шутки. — Я позову Аделинду. Нужно срочно сменить здесь бельё, — Дилюк встаёт, забирая с собой опустевшую миску. Дойдя до середины комнаты, он снова оборачивается к Кэйе. — И залить в тебя ещё немного настойки от температуры. Прописанная Барбарой дозировка явно не справляется. Альберих молча пялится на аккуратно закрытую дверь. Нужно было притвориться мёртвым. *** Работающего с раннего утра винодела отрывает от бумаг тихий стук в дверь. — Мастер Дилюк, к Вам пожаловала гостья, — Аделинда проходит к заваленному отчётами столу и аккуратно собирает чашки с давно остывшим чаем. — Я бы не хотела отвлекать Вас от дел, но юная мисс скоро воспламенится от нетерпения. — Юная?... Дилюк непроизвольно хмурится. Кого ещё нелёгкая принесла в такую рань под двери его винокурни? Спускается по лестнице он крайне настороженно. На последних же ступеньках вся настороженность быстро сменяется чувством всепоглощающей обречённости. — А потом магистр Джинн велела не появляться больше у этого прудика! Но как — там же спрятаны сокровища! Маленькая девочка уютно устроилась в кресле, болтая в воздухе недостающими до пола ножками, и воодушевлённо рассказывала очарованным милым ребёнком молоденьким горничным о своих с Додоко приключениях. Дилюк с опаской присмотрелся к вечно висящему на спине девочки рюкзачку — все были прекрасно наслышаны, что именно она считает своими сокровищами. Находящиеся в опасной близости от камина бомбы заставляли Дилюка невольно напрячься всем своим существом. — Кли? — Господин Дилюк! — заметившая хозяина винокурни малышка резво спрыгивает со своего места, начиная смущённо наматывать на палец белокурые волосы. — Чем обязан такой важной гостье? — Рагнвиндр как можно спокойнее улыбается, быстро вспоминая все советы по взаимодействию с детьми, которые когда-либо слышал от Кэйи. — Кли услышала, что братец Кэйа заболел! — брови девочки грустно опускаются. — Кли спросила у братца Альбедо, как можно ему помочь, и вот Кли здесь! — И как же ты хочешь помочь ему выздороветь? — с опаской спрашивает Дилюк. Да, прогревания конечно вроде бы действенное средство, но компрессы из бомбочек?... — Кли всё принесла! — она быстро снимает рюкзачок, поднимая его на уровень собственных глаз и демонстрируя Дилюку. Ситуация для него ни капли не проясняется. — Очень заботливо с твоей стороны. Что ты принесла? — Кли сейчас покажет! — девочка ставит свою ношу на кресло, начиная активно в нём копошиться. На столик рядом аккуратным рядочком выставляются её сокровища. Дилюк чувствует, как несколько волосков в его хвосте медленно седеют. — Да где же они?... Следующие несколько секунд растягиваются для Рагнвиндра в целый год. Прикидывая в голове, как минимизировать ущерб от возможного нечаянного взрыва, он задумчиво трёт рукой подбородок. Дилюк не был особо силён в медицине, но даже его поверхностных знаний хватало, что диагностировать у себя учащённое сердцебиение, повышенную потливость и лёгкий тремор — ничего хорошего эти симптомы не предвещали. — Кли нашла! — радостный крик прерывает планирование экстренной эвакуации винокурни. Переживающая за здоровье капитана малышка сжимает в ладошках тёмно-синие шерстяные носки. Приглядевшись чуть лучше, Дилюк замечает украшавшие их серебряные снежинки, явно вышитые неумелой рукой. — Ох, — он даже не уверен, как именно должен реагировать на такой милый акт искренней детской заботы, — ты, наверное, хочешь их лично подарить? — Если честно, Кли очень хочет повидаться с братиком Кэйей… — девочка неуверенно прикладывает указательный палец к губам. — Если можно, то пожалуйста! — Я пойду посмотрю, проснулся ли он, — тепло улыбается Дилюк, — посиди ещё немного с Хили и Моко, хорошо? — Конечно, Кли и Додоко подождут, сколько нужно! О любви капитана Альбериха к носкам с разными забавными рисунками знали абсолютно все жители Мондштадта. И окрестностей. Технически, даже за пределами региона об этом как минимум слышали. Коллекция Кэйи измерялась десятками — там были как подаренные, так и лично приобретённые им в разных командировках по всему Тейвату. Каких только экземпляров там не было. Бирюзовые с одуванчиками, преподнесённые лично действующим магистром Джинн на один из праздников. Светло-жёлтые с синими звёздами Каэнрии, подаренные Альбедо. Дилюк пару раз порывался от них избавиться, но “Люк, это же подарок, убери свой глаз Бога подальше немедленно!”. На втором месте с конца в личном рейтинге Дилюка, сразу после подарка Альбедо, были голубые носки с изображением китов, врученные Кэйе, Архонты помилуйте, одиннадцатым Предвестником. Здесь капитану пришлось придумать гораздо больше аргументов для спасения бедных носков от праведного огня Дилюка. Но на этом травмирующие его психику элементы коллекции заканчивались. Были у него и фиолетовые с маленькими дайсами, которые прислал из Сумеру на день рождения Альбериха сам генерал Махаматра. Кто же знал, что приехавший на один из фестивалей Сайно так сильно проникнется обаянием Кэйи, который всего лишь искренне посмеялся с его каламбуров и согласился на несколько партий в Призыв (пару раз он даже выиграл, и Дилюку до сих пор непонятно, чего было больше во взгляде матры — восхищения или неверия). Однажды приехавшая погостить после очередных своих приключений Люмин привезла Кэйе из Ли Юэ носки с якорями. На его растерянный взгляд она лишь хитро улыбнулась и сказала, что ну не может внук прославленного пирата не иметь в своём арсенале носков с морской тематикой. Парящая за её плечом Паймон крайне ехидно хихикала. Но одних носков по вине Дилюка Кэйа всё же лишился. Косвенно конечно, но всё же. Очаровательные розовые носки с клубничками перекочевали на полку до предела смущённого Рагнвиндра, а тот однажды всего лишь ну слишком уязвлённо фыркнул на отпущенную милой старушкой из Спрингвейла шуткой, мол со своими волосами Дилюк похож на спелую ягодку. Этот подарок он надевал крайне редко, и то на время сна. По официальной версии, это потому что “ну а вдруг кто увидит, Кэй! Ты может и можешь себе такое позволить, но не я!”. На самом же деле, красноволосый их любил самой нежной любовью: но не по причине осознания собственной схожести с клубникой, а потому что… Ну, это же Кэйа подарил. Из личной, дорогой сердцу коллекции. А вдруг порвутся? Тихо приоткрыв дверь во временное пристанище Альбериха, Дилюк вглядывается в полумрак комнаты с плотно занавешенными на ночь окнами. Не успевшими ещё привыкнуть к темноте глазами он различает силуэт сидящего на кровати, свесив с неё ноги, Кэйи, замотанного по нос в одеяло. — Кэй? Ты чего сидишь? — Дилюк, щурясь, подходит к нему и садится рядом. — Снова кошмары? — Хуже, Дилюк, хуже, — отвечает он хриплым ото сна голосом. — Что же такое тебе приснилось, сугроб ты мой? — Рагнвиндр пытается приобнять внушительных размеров кучу из одеяла, внутри которой Кэйа с трудом прощупывался. — Там были мы с тобой, — заметив безрезультатные попытки обняться, Кэйа с тяжким вздохом вытягивает руку из своего пухового убежища, перехватывая запястье Дилюка и переплетая их пальцы. — И с каких пор это стало для тебя кошмаром? — Нет, мы… Это были два мага Бездны, крио и пиро, но я думаю… — Кэйа чуть мотает головой, пытаясь выстроить связный рассказ. Дилюк на это лишь хмыкает, потирая своим большим пальцем прохладную смуглую ладонь, невербально побуждая к продолжению. — И эти маги Бездны, ну, то есть мы, они… Мы танцевали, соприкасаясь щитами, и они трескались из-за этого, и… — он сбивается, потерянно встречаясь взглядом с Дилюком. — Если честно, это даже немного льстит, что даже твой одурманенный высокой температурой мозг генерирует романтические сцены с моим участием, — хмыкает он, будучи не в силах подобрать верные слова, чтобы описать эмоции от вырисовывающейся перед глазами картины. — Нет, ты не понимаешь! Мы разрушали друг друга, щиты шли трещинами и рассыпались, а мы падали и хихикали из-за этого! И всё это под громкие песнопения Венти! Трезвого как стёклышко Венти! А вдруг это то, что происходит в реальности? Вдруг мы… Вдруг мы только и умеем, что ранить друг друга, Люк? Отчаяние сквозит в каждом произнесённом слове. Ах вот оно что. — Эй, тише, это ты сам ничего не понял, — Дилюк трепетно проводит свободной ладонью по подозрительно влажной щеке синеволосого. — Да, я согласен, именно это и происходит между нами в реальности, но совершенно в другом контексте. Кэйа на это лишь жмурится, ластится к руке как потерянный котёнок — ловит тепло Дилюка, пытаясь отогреть замёрзшее от страха сердце. — Я не спорю, твоё подсознание интерпретирует всё крайне метафорично, но смотри, как это вижу я — мы с тобой привыкли прятаться ото всех, оба дров наломали в своё время и спрятаться оказалось самым простым выходом. А потом мы… Ну… — многозначительным хмыком он пытается коротко обрисовать историю их нынешних отношений. — Короче, разрушили мы щиты друг друга и добрались до сокрытого, понимаешь? Вот и хихикаем теперь, только не ехидно по-бездновски, а вполне себе радостно, — Дилюк пожимает плечами, искренне надеясь, что смог донести свою мысль до не на шутку встревоженного сновидением Кэйи. В темноте комнаты слышится облегчённый выдох. — Ты правда так думаешь, Люк? — дрожащим голосом спрашивает Кэйа, шмыгая носом. — Абсолютно уверен в каждом своём слове, — он поднимает их переплетённые руки и трепетно чмокает ледяную ладонь. — Спасибо, — на измученном лице расцветает облегчённая улыбка, моментально вызывающая точно такую же на лице Дилюка. Кажется, что даже окружающая их темнота становится менее тёмной, будто бы огромная эмоциональная куча, нещадно поливающая Кэйю с момента пробуждения, наконец развеялась. — И я даже знаю, как тебя немного развеселить. Давай, вставай, — Рагнвиндр поднимается с кровати, все ещё сжимая ладонь Кэйи в своей руке. — И как же? — встаёт он следом, кажется совсем отходя от пережитых переживаний. — К тебе гостья, ты точно будешь рад её видеть, — Дилюк тепло улыбается, совершенно уверенный в восторге капитана при виде его маленькой подруги. А ведь она еще и с подарком! Зрачок Кэйи заинтересованно расширяется, и через секунду он уже стремительно вылетает из комнаты, хватаясь за стены по пути для устойчивости. Всё же полностью силы к нему пока не вернулись. К огромному сожалению Дилюка. — Братик Кэйа! — через еще десять секунд снизу слышится восторженный крик, услышав который Дилюк усмехается. Пусть он и заранее представляет, насколько шумная обстановка будет царить на винокурне в ближайшие часы — о работе можно вообще забыть — он потерпит. Искренняя улыбка Кэйи того стоит. *** — Всё-таки понятно, почему она так любит свои бомбочки — смех у неё под стать, такой же взрывной, — хихикает Кэйа, с ногами залезая на кровать и довольно щурясь. Денёк выдался и правда весёлый — Кли будто заряжала всех окружающих своей энергией. Все улыбались, смеялись. Даже Аделинда в какой-то момент сдалась под натиском искрящейся от счастья девчушки и согласилась с ней поиграть, оставив на полчасика все свои дела. Кэйа, сбитый с ног простудой, заметно приободрился от этого визита, пусть и старался не слишком много времени находиться вплотную к девочке — заразить малышку не хотелось никому. Пришлось совместными усилиями объяснять девочке, почему же любимый братец не может покатать её на плечах, как делал всегда во время их прогулок, но сработала только быстро придуманная (но явно не продуманная) идея капитана — заменить себя Дилюком. Его, к слову, никто не спрашивал. Да и Кли сначала подумала, что ослышалась — чтобы этот хмурый дядька, да согласился? Быть такого не может! Вид быстрым шагом ходящего по гостинной Дилюка с хохочущей девочкой на плечах прочно отпечатался в сознании каждого присутствующего. Когда вечером в дверь снова постучали — Альбедо пришел забрать Кли обратно в город — Дилюк получил от счастливой малышки знак высшего одобрения его скромной персоны. Ему было позволено погладить Додоко. Вид слегка склонившегося над детским рюкзачком Дилюка, с чрезвычайно серьёзным лицом тыкающего пальцем в пушистый брелок, прочно отпечатался в сознании каждого присутствующего. С усталой, но крайне самодовольной улыбкой Кэйа наблюдал, как Дилюк копошится у комода в поисках согревающей мази из тычинок пылающего цветка, принесённой всё тем же Альбедо. Он точно помнил, что отнёс её сюда вместе с новыми носками перед тем, как проводить вымотанного Кэйю до ванной комнаты буквально час назад, а сейчас её уже и след простыл. Откуда же ему было знать, что коварный капитан успел быстро спрятать баночку под подушку? Всё ради маленьких шоу. — Эй, Люк, — он обернулся на голос, вопросительно поднимая бровь, — а хочешь фокус покажу? — Ну давай, удиви меня, — Дилюк опёрся бёдрами на комод, скрещивая руки на груди. — Та-дам! — искомая баночка как по волшебству появляется из-за спины Кэйи и торжественно ставится на кровать. — А в программе есть фокус, как ты сам мажешь ей собственные ноги? — даже закатывание глаз не может скрыть промелькнувшую на его лице улыбку. Раз в фокусы подался, значит уже почти здоров. — Фу, Дилюк, как тебе не стыдно мне такое предлагать! — с притворной обидой Кэйа удобнее устраивается на одеяле, вытягивая ноги перед собой. — Ты же знаешь, я её запах терпеть не могу — потом ещё вставать руки мыть. А мне, если ты не забыл, нужен постельный режим! — Ну-ну, — он присаживается на край кровати, открывая и правда пахучую мазь. — Архонты, скажи честно, ты где-то прячешь крио слаймов, чтобы пока никто не видит использовать их как подставку для ног? — в ответ на ворчание слышится насмешливое фырканье. — А я говорил, давай ненадолго поменяемся глазами Бога — ты бы моим остужал своё раздражение, а я бы твоим грелся этими одинокими холодными ночами… Кэйа прерывается, чуть ли не постанывая от блаженства — уставшие за день беготни по винокурне ноги, всё ещё ослабленные простудой, ощутимо гудят. В ласковых горячих руках Дилюка они расслабляются, напрочь забывая о сковывающем совсем недавно дискомфорте. — Ммм, как же хорошо… — выдыхает Кэйа, пока Дилюк вытирает руки оставленным рядом полотенцем. — Знаешь, а твои руки в любом деле способны ну прямо на настоящие чудеса, — он двусмысленно поигрывает бровями, растягиваясь на кровати с сытой улыбкой на губах. — Ага, на смешанную мной полуденную смерть ты тоже самое говорил пару раз, — хмыкает Дилюк, доставая откуда-то из кармана носки, принесённые из их общей спальни, где во время болезни он ночевал в одиночестве. Кэйа очень сильно боялся его заразить, даже зная о том, что простуда в его случае протекает весьма легко. — Может, все рыцари страдают от переохлаждения? Запах от этой бурды точь-в-точь как по вечерам в казармах, — морщит нос Кэйа. — О, а я думал сегодня надеть обновку, — руки Дилюка со сжатыми в них носками замирают над подставленными ступнями. У Кэйи в его коллекции был фаворит. Нежно-голубая пара с красными ракушками. Но излюбленной она стала вовсе не из-за дизайна, за этим экспонатом скрывалась целая история. Скорее эпизод конечно, но трепетно хранимый в памяти и сердце. Они тогда ещё только мирились — маленькими шажками шли на сближение, иногда оступаясь, но быстро становясь обратно на намеченный путь. После одной из крупных ссор, причину которой он уже даже и не помнит, на закате было решено пойти на пляж искать ракушки, как они делали когда-то очень и очень давно. Атмосфера всего вечера была настолько ностальгической, настолько трепетной, что в какой-то момент Кэйю прорвало. Впечатавшись всем своим телом в Дилюка он долго бормотал, прерываясь на всхлипы, как сильно скучал во время разлуки. Как было больно. Как было страшно. Что до сих пор страшно от одной только мысли, что это может повториться. Что каждую их стычку у него сердце кровью обливается, но поделать он со своим языком ничего не может, ляпает иногда сущие глупости. Дилюк это всё слушал молча. Не произнёс ни слова. А когда Кэйа попытался отстраниться, чтобы посмотреть на него и понять, почему же он тут один душу изливает, его только сильнее прижали к крепкой груди. Ошеломлённый, Альберих лишь прислушивался к быстро стучащему сердцу под своей головой, ловя откуда-то сверху тяжелые вздохи. А когда наконец смог поднять голову, увидел на родном лице искрящиеся в лунном свете чуть подсохшие дорожки. С пляжа они не уходили ещё долго — разговаривали обо всём и сразу. Выговаривались за столько лет. Голос и руки дрожали у обоих. Уже близился рассвет, когда они наконец подходили к винокурне. Дилюк вдруг резко хлопнул себя по лбу, выуживая из внутреннего кармана крошечный свёрток. Вот так у Кэйи появились самые любимые носки. — А я уже эти принёс… — Дилюк почему-то не поднимает взгляд, от чего Кэйа начинает чувствовать иррациональную тревогу. Дилюк и сам не понимает, что с ним происходит. Ему думается, что это всё богатый на эмоции день — вот и выбивает из колеи любая мелочь. Ну не хочет сегодня Кэйа надевать памятную пару, хочет опробовать новые. Не расстраиваться же теперь из-за этого, верно? Только вот ком в горле всё равно почему-то появляется. — Эй, Люк, ты чего? — обеспокоенно садится на кровати Кэйа, беря в ладони лицо Дилюка и внимательно в него всматриваясь. И видит только полный непонимаемых самим Рагнвиндром эмоций взгляд. Кэйя, глядя на эту картину, испытывает неконтролируемое веселье от вероятной причины поникшего взгляда Дилюка. Этот хмурый дядька, который уже таковым не является даже по классификации Кли — а это очень надёжная инстанция — распереживался от того, что Кэйа предпочёл его подарку подарок маленькой девочки. Ну что за чудо. Этому чуду вредно испытывать так много эмоций за один день — не привык он ещё к этому. Кэйа всегда говорил, что к успеху нужно идти медленно, но уверенно. — Так, смотри, давай лучше так сделаем, — Кэйа наклоняет голову в сторону комода, — подай новые, пожалуйста. Дилюк отрешённо кивает, пытаясь справиться с эмоциональным сбоем, и покорно встаёт за подаренными Кли носками. Кэйа же в это время оперативно натягивает на одну ногу нежно-голубой. Оборачиваясь и видя эту картину, Дилюка штормит по второму кругу. Он на автомате протягивает Кэйе новую пару, один носок из которой сразу же оказывается на второй ноге. — Видишь? И никакой проблемы! — сообразительный капитан, довольным своей находчивостью, улыбается и раскрывает руки. Даже слегка заторможенным мозгом этот жест Дилюк считывает моментально, быстро ныряя в ожидающие объятия. Пара минут проходит в полной тишине, разбавляемой только шуршанием одежды под ласково поглаживающими спину Дилюка руками Кэйи. — И что это было? — спрашивает Альберих, когда ощущает начинающие расслабляться плечи. — Я сам не знаю, честно, — бормочет ему в шею Дилюк отчего-то крайне смущённым голосом. Кэйа на это только тепло посмеивается, ласково чмокая алую макушку. — Эмоции — это конечно хорошо, но в разумных количествах, — подводит он итог их маленькой непонятной ситуации. — Ага… — Дилюк наконец полностью расслабляется, невесомо ведя губами по смуглым ключицам. — Давай ещё немного так посидим, пожалуйста. — Конечно, пламенный ты мой, — довольно звучит откуда-то сверху. *** Дилюк просыпается от ощущения приятной тяжести на собственной груди и щекочущих нос волос. Понимая, что они с Кэйей так и уснули в обнимку после его внезапного ночного нарушения душевного равновесия, он на пробу прочищает горло — неприятных ощущений это не вызывает, а значит совместную ночёвку его иммунитет стойко выдержал. Слава Архонтам. Попытка встать не увенчалась успехом — обёрнутая вокруг его тела рука лишь крепче сжалась, пытаясь удержать столь уютную, но почему-то сбегающую подушку. — Кэй, — шёпот нарушает царящую в комнате тишину. — Побег от преследующего Вас с целью задержания рыцаря карается законом, — сквозь сон выдаёт капитан, закидывая на хмыкающего в ответ на это бессознательное бормотание Дилюка ещё и ногу. В нежно-голубом носочке. Прекрасно. *** — Архонты, я больше никогда не хочу болеть, — сипит Кэйа, потирая пальцами гудящие от снова поднявшейся температуры виски. Дилюку с противоположного конца стола думается, что через эти самые пальцы сейчас проходит немалая доля крио. По утрам простуда его всё ещё донимала. Скорее, её отголоски — период отвратительного самочувствия уже пару дней как позади, после обеда довольный Альберих разгуливает по всей винокурне, сияя в своём почти здоровом великолепии. Дилюк на это лишь тепло усмехается — павлин он и есть павлин, даже чихающий. — Думай об этом в следующий раз, когда предпочтёшь связанному Аделиндой шарфу свой чрезмерный вырез, — пожимает он плечами, скептически хмыкая. — Это не вырез чрезмерный, это ты чрезмерно закутываешься в свой сюртук при любой погоде, — палец отрывается от виска всего на секунду, чтобы укоризненно покачаться в направлении Дилюка. Точное расположение Рагнвиндра Кэйе неведомо — глаз, ломящий от яркого света, плотно закрыт. Где-то на другом конце гостиной слышится сдержанный смешок Аделинды, протирающей пыль с аляпистой вазы — сердце главной горничной практически пело от счастья за её бестолковых мальчишек. По такому сценарию всё проходит каждый раз. Погода меняется в худшую сторону — будь то весенняя слякоть или осенние пронизывающие до костей ветра. Кэйа отказывается соответствовать, расстёгивая очередную пуговицу на своей рубашке. Дилюк включает в своё и так плотное расписание прогулки то с бульоном в руках, то с тёплыми носками во внутреннем кармане — чтобы надеть их на отмороженные ноги уже нагретыми.