for kevin's sake.

      В твоих ушах все еще звенят отголоски колокола, поющего о начале службы. В церкви не так много народа, но пения доносятся даже до улицы. В твоей груди что-то отзывается на эти звуки.       Что-то не слишком чистое и совсем не святое для такого места.       Твои руки слабеют, когда ты открываешь дверь в церковь. Благо, один из послушников оказывается рядом, помогая удержать ее, и ты спокойно заходишь внутрь. По святой земле даже ходишь иначе, словно дух этого места пропитывает тебя изнутри. Словно он уже давно знает все твои грехи и порочные мыслишки.       Ты слышишь гул молитв. Ее слова не слишком ясны для тебя, но голос заставляет закусить губу, нервничая. Ты не должны быть здесь, но в то же время это единственное место, где ты можешь быть.       Исповедальня стоит поодаль, хотя, если кто-то из прихожан захочет тебя найти, они смогут это сделать всего лишь оглянувшись. Это деревянная витая будка, подсвеченная для удобства священника изнутри; ты не можешь видеть, есть ли там кто, но ты знаешь, что должен быть. Кто-то, кто выслушает и примет тот беспорядок, роющийся в тебе уже столько времени.       Ты садишься на колени на маленькую скамеечку и чувствуешь, как сетка колготок впивается в твои ноги. Если ты будешь сидеть слишком долго – останется витражный узор, чем то напоминающий решетку исповедальни. Но несмотря на неудобства, несмотря на жесткое дерево под твоими ногами, твои плечи покорно расслабляются и нервная энергия практически уходит из твоего тела.       Теперь все так, как должно быть.       Ты слышишь кашель из-за решетки, и вскидываешь голову, только в этот момент осознавая, что она некоторое время покоилась у тебя на груди.       Священник молчит. Ты даже не можешь видеть кто это, но ты чувствуешь ожидание. Не давящее, но направляющее.       – Господи, – ты шепчешь еле слышно, – помоги мне увидеть, в чем я виноваты перед тобой…       Твой шепот срывается, когда ты говоришь, и говоришь, и говоришь, а тебя перебивает лишь звон об окончании службы. Твои плечи снова напрягаются. Время вышло. Ты не договариваешь предложение, когда пытаешься подобрать собственное тело и встать.       Пока твоя голова снова опускается на грудь, ты чувствуешь мягкое, но настойчивое прикосновение к твоим волосам.       – Продолжай, дорогой друг, – и этот голос, этот чертов тихий хриплый голос. Внезапно рука на голове становится тяжелее, или твое собственное тело становится тяжелее, или твой мозг превращается в желе – но ты не хочешь и не можешь сопротивляться.       Ты все еще молчишь, но твое дыхание на пару со стуком сердца готово посоревноваться с громкостью твоего голоса.       Ты знаешь, чей это голос.       Ты знаешь, чья это рука.       Кевин Дэй.       Он уже принимал твою исповедь, и вот снова он здесь, слушает и держит тебя, пока ты благословишь всех, кого только можно за то, что стоишь на коленях, потому что иначе они точно подкосились бы.       – Почему же ты замолчали? – Кевин звучит слишком обыденно, хотя по обращению ты думаешь, что он узнал тебя. Или он так обращается ко всем?       Ты не успеваешь даже возмущенно вдохнуть от этой мысли, когда он продолжает:       – Ты звучали так хорошо.       Что-то завязывается в тугой узел где-то глубоко в груди, и ты издаешь тихий звук: это должен был быть выдох, но твои голосовые связки предали тебя, делая его больше похожим на стон или скулеж.       Кевин хихикает, и ты приподнимаешь голову. Это кажется таким правильным, сидеть на коленях, пока Дэй держит тебя, контролирует не столько тело, сколько твой разум, сердце, душу. Ты открытая книга для него, пока его рука просачивается через решетку исповедальни и лежит на твоей голове.       Но рука пропадает с твоих волос, и ты снова издаешь – теперь уже точно – тихий скулеж. Ты слышишь смешок и звук открывающейся защелки, когда решетка исповедальни открывается, как маленькая дверца.       Ты смотришь на Кевина снизу вверх, пока он стоит в черной ризе, скрывающей слишком много, но позволяющей так же много вообразить. Он кидает беглый взгляд назад, проверяя, заставляя тебя обернуться тоже. Но Дэй не позволяет. Он подхватывает твой подбородок рукой, поворачивая к себе, и, черт, ты плавишься в его руках.       Кевин снова гладит тебя по волосам, но на этот раз крепко держа твою голову и смотря ровно в глаза. Своими рукавами он буквально блокирует тебе обзор; ты не можешь видеть ничего, кроме него, если посмотришь по сторонам, тебя встретит лишь темнота.       Ты на секунду забываешь об окружении, о том, что в церкви все еще есть люди, что так нельзя, что это греховно, что тебя покарают, что…       Это не так важно. В любом случае, ты не против прийти исповедаться еще раз.       – Какая хорошая куколка, – Кевин говорит еле слышно, но достаточно громко, чтобы его голос наполнил твои мысли, – Ты же хочешь исповедаться, преданно служить?       Да-да-да. "Да" заполняет все твое существование, хотя ты не можешь вымолвить ни слова. Из твоего рта вырывается сдавленный, молящий звук, но Кевин лишь поднимает брови.       – Используй свои слова, куколка.       – Да, – ты выдыхаешь как освобождение, как смерть и возрождение, как жажду.       – Даже несмотря на то, что ты будешь служить не Богу?       В твоих глазах вопрос, хотя нет отказа. Кажется, ты будешь согласны на все, что предложит этот воистину святой человек.       – А… кому… – твои губы еле шевелятся, так еще и Кевин цепляет нижнюю большим пальцем, мешая мыслить здраво, не то что говорить. Пусть ты и расслаблены, но в тебе начинает закипать желание попробовать его на вкус. В любом виде, но, предпочтительно, в самом греховном.       – Мне, – это суд, это наказание, которому ты рады, это именно то, что тебе нужно, хотя ты и не знали об этом до этого момента. Это тихий ворох одежды и твое тихое “да”, которое Кевин принимает с таким удовольствием, что тебе хочется повторять это до скончания всего кислорода на свете, чтобы до конца жизни видеть его.       Кевин убирает руку с подбородка, но ты остаешься в том же положении. Он быстро хвалит тебя, и, Боже, твое существование наполняется смыслом.       Когда перед твоим лицом оказывается член Дэя, ты практически захлебываешься слюной. Да, это именно то, что тебе было нужно. Ты сглатываешь, и Кевин аккуратно подталкивает твой затылок:       – Давай, куколка.       Ты кончиками пальцев касаешься его члена, придерживая. Это именно тот случай, когда глаза разбегаются. Ты не знаешь, с чего начать: тебе хочется касаться его вечно, одновременно заглотить так, чтобы носом дотронуться до лобка, и вместе с этим осыпать поцелуями и облизывать.       Но Кевин уже настойчивее давит на твой затылок, как бы говоря “решайся”. Ты почти целомудренно касаешься языком головки, тут же отстраняясь, чтобы сглотнуть слюну.       В голове одновременно и пустота, и бешеный шум мыслей, складывающихся в одно: хочу, хочу, хочу…       Ты снова касаешься его языком, но уже более уверенно поглаживая головку и слегка играясь с уздечкой, но не заходя дальше. Это достаточно удобно: ты можешь продолжать дышать и параллельно двигать языком, не чувствуя нехватки воздуха и потребности остановиться. Твое дыхание легкой прохладой проходится по головке Кевина, из-за чего из него вырывается рычащий выдох:       – Куколка…       Ты отрываешься на мгновение после забавной мысли, пробежавшей в твоей голове, и, не думая, высказываешь:       – Стоит ли называть тебя батюшкой?       – Тогда, – Кевин усмехается, – лучше уж папочкой.       Теперь уже твоя очередь приподнимать брови, так что ты игнорируешь его, с еще большим усердием возвращаясь к отсасыванию.       В этот раз ты заходишь дальше и кладешь всю головку на язык, мягко придавливая ее к небу и слегка перекатывая. В таком положении член слегка царапается о твои зубы; это невесомо, но достаточно заметно для Кевина, который шумно вдыхает носом.       – Понял, – его смех переходит в тихий стон, который он заглушает рукавом. Ты вытаскиваешь головку изо рта, проводя вдоль нее кончиком языка и, вместо вишенки на торте, щекоча отверстие.       Кевин сжимает твои волосы, слегка потягивая за корни, когда ты заглатываешь его еще глубже. Ты не знаешь, когда перед твоим удовольствием встанет рвотный рефлекс, но пока его нет, ты собираешься взять столько, сколько возможно.       И, может быть, еще чу-уть-чуть больше.       Ты ведешь языком по нижней стороне члена, пока прокладываешь себе путь все ближе и ближе к лобку. Каждый раз, когда корень твоего языка касается головки ты перестаешь дышать носом, молясь не только на заглушенные вздохи и похвалы Дэя, но и на отсутствие рвотного рефлекса.       В конце концов, головка упирается в твое горло, неаккуратно мажа. Корень языка приподнимается, снова прижимая член в твоем рту, и Кевин практически складывается пополам: он хватается двумя руками за твою голову, когда резко выходит и встает ровно.       – Не дразни, – он отчитывает, а ты чувствуешь неприятную пустоту во рту, которую так хочется заполнить.       – Я не… – но Кевин подставляет головку к твоим губам, и все пререкания испаряются из твоей головы. Ты снова жадно обхватываешь член губами, заглатывая, но не заходя чересчур далеко. Теперь ты знаешь предел.       Когда Кевин сдавленно выдыхает “куколка…”, ты замечаешь, как поджались его яйца. Ты поднимаешь руку, чувствуя небольшие покалывания от долгого неиспользования, и медленно перекатываешь их в ладони. Ты понимаешь, что Кевин вот-вот кончит, так что отстраняешься ровно настолько, чтобы головка вновь легла на твой язык.       Теплая горьковатая жидкость проливается тебе в горло, и ты сглатываешь ее небольшими глотками, дополнительно стимулируя Кевина во время оргазма. Он сам тихо поскуливает, пока ты держишь его во рту даже размягченным. Ты слегка двигаешь языком, но Кевин сбито вздыхает и сдерживающе кладет ладонь тебе на челюсть.       Спустя время Кевин все таки выходит из твоего рта, оставляя тебя вытирать с губ слюну и оставшиеся капли спермы. Дэй заправляет свой член и скрывает все ризой, хотя по его лицу нельзя сказать, что у него был обычный день: на нем пятнами остался румянец, так еще и из-под клобука виднеются мокрые от пота волоски.       – Господи, – ты выдыхаешь, когда твой рот наконец смиряется с окончанием и снова может подчиняться тебе.       – Не упоминай имя Господа всуе, – почти на автомате выдает Кевин, тут же ухмыляясь.       – Что насчет тебя?       – А я здесь каждое воскресенье, куколка – он в последний раз бросает на тебя уже сытый взгляд, – Это если ты вдруг захочешь прийти и рассказать что-то еще.       Ты встаешь на дрожащие ноги, поправляешь свою помявшуюся одежду, пока Кевин закрывает решетку исповедальни. В голове у тебя лишь одна мысль.       Обязательно.