Повесть о Защитнике

      День выдался до омерзения солнечный; пахло сиренью — любимый матушкин запах. Кто-то из знакомых шептался, что по таким дням просто преступно умирать и хоронить — как будто на прихоти судьбы можно было повлиять подобными идиотскими заявлениями. Уж кто-кто, а Гаррет знал наверняка: в любые дни умирают. И хоронят уж точно не для того, чтобы испортить кому-нибудь настроение, чтоб их всех.       На похороны Лиандры Хоук явилось не так уж много народу, но тех, кто пришёл, он был видеть совсем не рад. В основном это были родные и знакомые дядюшки во главе, конечно же, с ним самим: напыщенно горюющим, льющим крокодиловы слёзы по «милой сестрёнке» и с самого утра беспробудно пьяным. Гаррет даже не всех своих друзей позвал — боялся, что в случае малейшего намёка на поддержку совсем расклеится, а расклеиваться было никак нельзя — но запретить Гамлену присутсвовать он, к сожалению, не мог, хоть и очень хотел. Прямо-таки до кулачного зуда и зубовного скрежета.       В организации похорон Гамлен, разумеется, участия не принимал: на это у него не нашлось ни желания, ни средств. Они с Гарретом вообще до самого дня погребения не виделись: в первый же вечер после гибели Лиандры его навестил только Фенрис. На следующее утро наведался Варрик, но даже на разговоры с ним сил Гаррету тогда не хватило. После этого на трое суток он почувствовал себя будто бы оторванным от мира.       Он куда-то ходил, кому-то платил, предъявлял какие-то документы, не своим голосом вяло обсуждал вопрос о наследстве, но теперь уже и не вспомнил бы, что и с кем конкретно ему довелось обсуждать. По городу он бродил как в тумане; улицы размывались перед глазами как краски на только что нарисованной картине, которую случайно залили водой. Дома он не находил себе места: то посидит у себя, то покурсирует из комнаты в комнату с растерянным видом, то внимательно, любовно осмотрит все вещи в спальне матери и бережно расставит их по местам. Иногда ему казалось, будто кто-то стучался в дверь — а может, и не казалось: вряд ли только Фенрису и Варрику приходило в голову его навестить. Вот только даже дойти до входной двери и провернуть ключ в замке решимости не было — то ли дело круги по комнатам наворачивать, конечно.       Больше всего на свете хотелось лечь пластом и очнуться, скажем, через недельку, когда уже всё пройдёт, схлынет волна чужих деланных соболезнований и притворных тягостных вздохов, пройдёт похоронная процессия с любимым мертвецом в гробу, отслоятся скорбные маски с ничего не выражающих лиц — и желательно как-нибудь без его участия. Он и так постоянно во всём участвует — принимает участие, выражает участие — и так что-то много стало в последнее время этого направленного вовне участия в его жизни, что он, откровенно говоря, задолбался. А от других ничего подобного давно уже, в общем-то, и не ждал.       — Я не знаю, что сказать тебе и чем помочь, но я здесь, — утешения в словах Фенриса оказалось немного, но и то лучше, чем ничего. Гаррет мысленно благодарил его за то, что ему можно было не отвечать.       — Если подсобить тебе надо будет монетой или нужными связями, ты скажи, — спасибо, Варрик, но лучше бы ты предложил просто поговорить. Хрен бы кто с тобой, конечно, поговорил, но это было бы куда уместнее, а деньги и связи и так уже никого не спасли. У Гаррета они тоже имелись — только всё меньше оставалось тех, кому они могли бы пригодиться.       — Гаррет, постой! Ты как вообще? — в ответ на вопрос Андерса во время случайной встречи в городе хотелось всё выложить как на духу, но забот навалилось по горло, продохнуть не давали, не то, что собирать буквы в слова.       И вот теперь — малая, но всё равно обрыдлая вереница сомнительных родственников, самое сложное, самое невыносимое: те, кто должен был в первую очередь притащить свои грёбаные задницы в осиротевшее поместье Амеллов и предложить помощь, но припёрся уже на всё готовенькое. Посудачить, постонать — и поосуждать, конечно, как же без этого. Гаррет всю ночь перед похоронами морально готовился к тому, что бесчисленное множество раз услышит историю о том, как нерадивая дочь семейства сбежала в своё время с малефикаром и «вот, как паршиво кончила».       Простой сосновый гроб — Гаррет никогда не обсуждал с матерью даже возможность её смерти и похорон, но отчего-то знал, что пошлой пышности она бы не потерпела — несли, помимо безутешного сына, Авелин и двое её ребят. Фенриса о помощи Гаррет попросить не решился, Андерса попросту не приглашал (от греха подальше), а Варрик мрачно отшутился, что нарушит им всю симметрию. Когда лохматые верёвки скользнули вниз и пахнули пылью, опустив тело Лиандры Хоук в свежую могилу, Авелин подошла к Гаррету и, не спрашивая разрешения, крепко его обняла. Он едва сдержался, чтобы позорно не зарыдать — слёзы лить можно потом, в пустом доме, когда не видит никто, а сейчас никак, никак нельзя. Увидят — пересудов не оберёшься. И тем не менее, Авелин единственной он был по-настоящему благодарен. Она всё понимала лучше многих. У них общая рана, общее горе, пусть её беда и осталась в не таком уж далёком, но всё-таки прошлом.       — Крепись, — только и шепнула она, и Гаррету её слова придавали сил. Меньше слов, больше дела — именно это ему и нужно было тогда.       Глядя на то, как матушку зарывали в землю, он думал об одном: возможно, теперь её страдания закончились. Где-то там, в Тени, а может, и где ещё её ждали любимый муж и любимая дочь. Не то, что здесь: один сын — бестолковый идиот, а второй и вовсе не удосужился приехать.       От мыслей о Карвере руки сами невольно сжались в кулаки. «Только попробуй в ответе на письмо моё что-нибудь квакнуть, засранец. Приеду хоть в Ферелден, хоть в самой Тени до тебя доберусь и прибью, честное слово, прибью».       — Глядите на него! Стоит со скорбным лицом! — стоило только услыхать голос дядюшки, как спина мигом покрылась холодной испариной, а сердце заколотилось где-то в горле. Фенрис, стоявший неподалёку, предостерегающе взглянул на Гаррета: «Не ведись». Авелин отрицательно покачала головой: «Даже не вздумай».       — Эй, потише, у всех тут вроде как горе, — попытался урезонить Гамлена Варрик, но Гаррет уже повернулся к дяде лицом и уставился на него в упор. Пусть высказывается, коли охота. Самое страшное ему всё равно скажет внутренний голос — тот, что похож до умопомрачения на голос матери и каждый день кричал ему: «Хватит отнимать у меня моих детей!» — а теперь, вероятно, затих ненадолго, для того лишь, чтобы с новой силой наброситься на него с обвинениями.       — Что смотришь на меня, паршивый ублюдок! — от Гамлена несло дешёвой выпивкой; его заметно шатало. — Тебе на мою сестру наплевать было точно так же, как и твоему сраному папаше! Утащил её в проклятую глушь, как будто на деревенской девке женился! А ты... Ты хоть видел, сволочь, что с нею сделали!? Видел, что от неё осталось!? Глядит он с грустным ебалом на могилку мамочки, посмотрите на него! Это ты, выродок, слышишь, ты виноват в том, что её больше...       Немногочисленная толпа друзей и дальних родственников ахнула в ужасе, когда Гаррет молча, со всей силой, которую только сумел в себе найти, ударил Гамлена по лицу, да так, что тот отшатнулся, споткнулся о собственную подкосившуюся ногу и приземлился на задницу.       — А сам ты где всё это время был, напомнишь? — прошелестел Гаррет, не отводя от дядюшки пронизывающего взгляда. — Наследство проматывал? Тебе бы пить поменьше и молчать побольше.       Всё, что мог, он для матери уже сделал. И гораздо больше — должен был сделать, но не сумел, однако не Гамлену было ему об этом напоминать.       Под ошеломлённые перешёптывания остальных он ушёл восвояси. На душе было отчего-то одновременно очень паршиво и очень спокойно, аж дышалось легче, и думалось яснее, и минутный гнев, вероятно, уравновешивал давившую на сердце скорбь, и от совершенной пустоты в голове становилось если не хорошо, то хотя бы просто никак.       А воздухе по-прежнему стоял сладкий запах сирени, и день оставался удивительно солнечным.