Мой Герой

Астель Кине пять, она юна и задорна, бежит вприпрыжку по узким улочкам Верхнего Города, прижимая к груди купленную по просьбе мамы сладкую, мягкую булочку практически размером с ее голову - бородатый пекарь постарался на славу, и даже дал ей конфетку за милое ситцевое платье. Пусть Астель Кина и спешит, боясь нагоняя за опоздание на ужин, у нее все же еще завалялась пара монеток, и они призывно оттягивают карман, маня в Ширь позаглядывать в палатки, поглазеть на диковинки и купить на последние деньги милую, приятную сердцу безделушку. А Астель-то и сопротивляться сложно, уж больно затейливо звучат вдали переругивания торговцев, и она, вильнув за угол, припускает прямо в Ширь, приглушенно стуча чуть поношенными, кожаными башмачками по вымощенной дороге. Рассеяно болтая ногами, она сидит на постаменте в тени большущего Возлюбленного Странника, и кусает истекающий красным ягодным джемом солнцеликий пряник - страшнючий в своей улыбчивой гримасе, вкуснючий своей насыщенной сладостью начинкой. Солнце клонится к горизонту, и стражники уже призывно поглядывают на подуставших к вечеру торговцев и снующих туда-сюда зевак. Ни те, ни другие особо ничего и покупать не хотят, и продавать, и стоят, ходят точно по привычке, словно это у них в крови. Астель Кина все следит за ними, готовая в любой момент сорваться в толпу, если вдруг кому-то из стражи не понравится, что облюбованное многими место так нагло занято. Иногда они настолько преисполняются праведности, что начинают гонять даже голубей. Астель Кине в ногах Странника уж очень уютно, он спасает ее от слепящего солнца, а если запрокинуть голову, можно глядеть на скрытого в ладонях хомяка. Астель все думает, что обязательно залезет повыше, когда подрастет, чтобы разглядеть все получше, а может даже и на плечах посидит. Когда солнце уже почти полностью скрывается за горизонтом, окрашивая Ширь теплым красным, Астель подъедает пряник до поджаристых краев, выев середину, и собирается обратно к маме, пока что не подозревая, что сегодня домой уже не попадет, ведь пока она наблюдала за Ширью, за ней наблюдали в ответ.

***

Девятипалая Кина идет пружинистым шагом, ловко обходя медлительных горожан, припечатывает старыми сапогами пыль Шири, насвистывая прилипчивый мотивчик, подслушанный в русалочьей забегаловке. В руке мелькает золотой, ловко перекидывается с пальца на палец, не доходя до обрубленного мизинчика. Девятипалая Кина улыбается от уха до уха, предвкушая горячую похлебку в брюхе и одобрительный кивок гильдейского Мастера. Отвлеки, девочка, а потом режь - чисто, одним движением. И сливайся с толпой, пропади с концами. Девятипалая Кина советов слушается и режет, ловко, чисто и одним движением, лишает простофиль кошелей, словно быков яиц на бойне. Она юна, еще не в цвету, и совершенно непримечательна, что ей только на руку - глаз за нее не цепляется, скользит поверх, словно водомерка по водной глади, и растворяется девчонка в толпе без следа, уходит песком сквозь пальцы. На нее падает широкая тень, и Девятипалая Кина, задрав голову, смотрит задумчиво на мужественное каменное лицо Возлюбленного Странника. Став постарше, вступив в Гильдию из-за навлеченной одноглазым подонком нищеты, потеряв палец и разочаровавшись в роде людском, она все еще хочет верить в героев. В жизни, в которой она всего лишь маленькая воришка, этого чего-то героического ей жуть как не хватает. Поэтому, затаившись до самой ночи, Девятипалая Кина под покровом тьмы ловко забирается к Страннику на плечо, садится, точно его верная, охотничья птица, и смотрит с ним в одном направлении.

***

Девятипалая Кина бежит, не разбирая дороги от боли и темноты, и пот вперемежку с кровью пропитывает одежду насквозь, течет с дождем по лицу, слепит, заливая солью глаза. Крупные капли колотят в макушку, отбивают навязчивый ритм, и в нем Девятипалой Кине слышатся отголоски мерзких шепотков, заливающихся ядом в уши. Вшивая воришка. Тварь. Крыса. Вспорю брюхо, а требуху скормлю мамаше. Она допустила ошибку, и теперь ей нужно за нее заплатить. Город требует крови. Как и размашистые шаги за спиной. И Девятипалая Кина не готова ее пролить. Она оступается, падает, рана в боку все-таки подводит, и ее настигают двое высоких и плечистых, таких, что она никогда в жизни в честной схватке не победит. Девятипалая Кина озирается, пытаясь разглядеть что-то в темноте среди многочисленных, закрытых торговых палаток, раздумывая, куда ей лучше будет нырнуть, чтобы исчезнуть без следа. Мастер не будет доволен, придется послать подчищать концы, но лучше так, чем гнить в канаве. Сверкает молния, да такая мощная, что Девятипалая Кина дергается, а эти двое скалящихся ублюдков вдруг отшатываются и, щуря глаза, поднимают головы кверху, словно пытаясь что-то за ней разглядеть. Под оглушительный раскат грома Девятипалая Кина собирает остатки сил, выхватывает кинжалы и пользуется моментом, вспоров одному брюшину, а другому вогнав кинжал прямо в глотку. Они хрипят и омерзительно булькают, заливая мощеную площадь кровью, и даже дождь не может быстро скрыть прилипчивый, заползающий в ноздри запах бойни. Девятипалая Кина оборачивается и смотрит на Возлюбленного Странника, все еще недвижимого и камнем скованного, и в разбушевавшейся стихии ей чудится, словно что-то на секунду мелькает в его каменном, одухотворенном взгляде. Она скрывается в ночи и дожде, когда слышит звон металлических лат, как и планировала, списав все на удачу.

***

Девятипалая грязно выругивается и бьет кулаком по гильдейскому столу, выслушав доклад Уктара, раздраженно смотрит, как слетают на пол счета на еду, яйца кокатриса и лунный цветок. Проклятый Каменный Лорд продолжает шуметь в подполье, выворачивая ее чутко скроенную и четко выверенную систему наизнанку, изрывая ее в клочья и лихо отплясывая на останках. - Ты свободен. Приказ получишь в полночь, - говорит она, раздраженно хмуря брови, и взмахом руки отсылает телохранителей прочь. И лишь оставшись одна, Девятипалая валится в кресло и долго пялится на смятый, посеревший пергамент с лицом, знакомым до оскомины. - Ты был лучше, пока стоял каменюгой и не отсвечивал, - сквозь зубы цедит она и устало вздыхает, откидываясь на спинку кресла. С какого хера чертов Минск ожил и принялся разматывать ее починенных направо и налево, точно приперся к себе домой, ей было невдомек, да это и не имеет большого значения. Перед ней стоит задачка позабористей - собрать расползшихся по норам крысят заново и накостылять Каменному Лорду так, чтоб ему и в посмертии аукалось.

***

Девятипалая Кина иногда думает, что, несмотря на прожитые годы, наметанный глаз и вдумчивый прагматизм, ей не везет на придурков. Или, наоборот, везет. Минск все говорит и говорит, с каждый разом превосходя самого себя в абсурдности, и Девятипалая, опешив, удивленно замечает свои же брови практически у кромки волос. Она шокирована, взбешена и, почему-то, счастлива. А этот громила, груда мышц, шкаф в плечах, стоит и по-дурацки тупо улыбается от уха до уха под раздражающий писк миниатюрного гигантского космического хомяка, и рассуждает патетически о задницах и тысяче и одном способе их надирания. У него самого задница о-го-го какая, и сама Кин Девятипалая не прочь её надрать. Но как-нибудь в другой раз.