Подземная оранжерея

— Смотри, смотри, что я нашла! Я недоверчиво сощурился. В дрожащих от волнения сестрёнкиных руках лежало нечто похожее на крепкий молодой саженец. Какого дерева — в полутьме понять было сложно. — Я его выращу! — не дожидаясь моего ответа, выпалила она, и её светлые кучеряшки слабо качнулись. — Выращу, и мы наконец-то выберемся наружу! Обязательно! И вновь нетерпеливым красным, как снегирь, пятнышком она поскакала прочь, к единственной поляне солнечного света под проломом в крыше гигантской оранжереи. Выберемся? Отсюда? Я в это не верил. Мне, как ответственному старшему брату, приходило в голову изучать это место с таким доскональным интересом, будто я был крысой, ищущей щёлки в амбарной стене. Часами ходил у самых её стеклянных стен, рассматривал узорные витражи и пинал ногами беззащитные сорняки: дулся, что вновь ничего не нашёл. За стеклами я видел, как в террариуме, слои благодатной почвы. Теснились животные, насекомые, текла жизнь; подземный «океанариум» никогда не стеснялся раскрывать передо мной свои несметные богатства. Но искал я не их. Дороже любой искусно вырытой норы, муравьиных королевств и причудливых камней мне был проблеск солнечного света. Там, где я разбил бы свою хрустальную тюрьму и вместо потоков грязи наконец-то уловил бы руками холод свежего воздуха. Оранжерея была огромным гробом без входа и выхода. Её колоссальные своды утопали во тьме, и лишь в самом её верху, где зияла бесстыдная дыра, сверкало манящим лоском солнце. Стоит отдать ему должное — мы оставались живы лишь по его милости. Ели растущие здесь плоды, спали на согретой им земле и питались его энергией, будто и мы были всего лишь очередным видом флоры, как и все растения вокруг, разве что куда более непоседливым и раздражительным. Вырастить здесь дерево — задумка глупая и обречённая на провал. Но я не хотел расстраивать сестру. После каждого моего обхода наших владений она с любопытством подпрыгивала ко мне, а глазёнки её искорками заглядывали мне в душу и спрашивали лишь одно: «И как? Повезло?» За всё это время я так и не привык к этому вопросу. Каждый раз было невообразимо больно улыбаться и глупо выдавать наивное: «Нет. Но, думаю, в следующий раз точно повезёт!» Ей хватало и этой натянутой надежды, чтобы продолжать беззаветно мне верить. Стыдно, что я вот так ей лгу. Я помог ей выкопать яму и посадить саженец. Почуяв свет, дерево встрепенулось и задрожало от корней до листьев, словно наконец-то получило столь желанную силу. Сестра подпрыгнула и радостно воскликнула: — Расти, расти, деревце! Ты станешь больши-и-им! — Оранжерея гулко отозвалась её возгласу, словно издеваясь, — И ты поднимешь нас наверх! А мы заберём твою веточку и ты пойдёшь с нами! Договорились? Молчаливое «да» нашего нового товарища по камере означало лишь больше тягучих дней и ночей. Может, лет. Сестра сморщила нос и повернулась ко мне. — Без твоей поддержки никак! Скажи деревцу что-нибудь хорошее! Жалость к сестре заставила меня, сжав зубы, подойти к деревцу. — Ну… Здесь, конечно, не самое великолепное место, но… Мы тебя в обиду не дадим. — выдавил я обречённо. — Не дадим, правильно! — бойко выкрикнула она и подняла сжатые кулачки к небу. — Всё будет хорошо! Всё будет хорошо.

***

Дерево попалось стойкое. Даже в таких недружелюбных условиях оно продолжало упорно виться, расти и тянуться вслед за колоннами вверх, к потолку. Всё выше и выше, оно всё сильнее закрывало кроной солнечный свет, и другие растения стали чахнуть. Я ломал ветви, что росли вширь, но этого было недостаточно. Мы постепенно лишались главного жизненного источника в угоду нашему третьему соседу. Но сестра, вновь вытаскивая до краев наполненную стальную лейку, лишь качала головой и без устали твердила: — Мы скоро выберемся, и света будет столько, сколько мы захотим. Пусть растёт. И ветер шелестел листьями над её головой, словно подтверждал эти слова. И я может быть, ей верил. Надеялся, что дерево и вправду вытащит нас наружу. Отчаявшийся поверит во всё, что хоть с малейшим шансом обеспечит ему спасение. Но в одно утро, когда я вновь вышел на обход давно вытоптанной мной тропы, я чуть не закричал. Дерево, как и всегда, покойно высилось в центре зала. Солнце играло тенью, выжигало узоры меж хитросплетений. Выглядел наш зелёный товарищ как обычно. Однако он давно не рос вверх, и я как-то уже имел честь озаботиться этим, но теперь… Мне стала видна причина. Основание ствола сгнило и разрушилось в труху. Словно выпотрошенный бессмертный человек, дерево тяжело дышало надо мной, стонало и качалось, стыдилось своих жалких внутренностей, просило не беспокоиться, но я запаниковал. «Что подумает сестра?» — вдарило мне в грудь, и я едва не повалился на землю; успел ухватиться за ствол дерева. Под рукой я ясно почувствовал виноватую дрожь. Так дрожит собака, что разбила дорогую вазу, когда ты вновь касаешься её тела, чтобы погладить. Дерево внезапно показалось мне живым. И я уже испугался не того, что мы навечно застрянем тут, под землёй, но того, что узников-сокамерников однажды — очень скоро, — станет на одного меньше. Сестра явилась быстро, промелькнула, как блик разбитого витража на земле. — Мы тебе поможем… — приговаривала она, касаясь ладонью лихорадящего ствола. — Ты увидишь свет вместе с нами. Мы же обещали. Обещали. Мы обещали, думал я. Несколько дней мы не знали покоя. Мы делали всё, что могли, и хотя я суетился не меньше её, я знал — это напрасно. Мы уже ничем не сможем помочь. Уверен, это знала и она, но мы не смели показать друг другу свой страх, иначе надежду не смог бы сохранить уже никто. Наш друг умирал медленно и мучительно. Но его смерть была на удивление внезапной, а оттого мерзкой. Очередной продроглой ночью я вскочил на ноги от повторенного и размноженного эхом на хор похоронных голосов жалобного треска. Сквозь оглушительный шум листьев и шорох ветвей мозгу спросонья почудился человеческий стон. — Нет, нет, нет! — кричала она, зарываясь руками в груду вялых листьев, как в волосы мертвеца. — Ты не можешь… Ты не… Мы не останемся здесь! Мы не погибнем! Ты ещё жив, поднимайся! Ну же… Поднимайся… В гробовой тишине, где уже не шумела над головой могучая крона, я отчетливо расслышал три вещи. Собственное сердце, что билось мелко и часто, как у подстреленной птицы; всхлипы сестры, теперь резавшие по ушам хорошо наточенным ножом; и собственную обречённую мысль: «Это конец.»