Мороз

      Даже Антон, абсолютно ничего не ожидавший от школьной дискотеки, разочарован. Судя по постным лицам привычно лучезарных знакомых из параллели, на такой «тусовке века» и оптимист вздёрнется.       Правильно Тамара Витальевна написала в групповом чате: «К пяти вечера собираемся на общешкольное мероприятие». Потому что такой шлак назвать дискотекой не даёт ни отсыхающий от этой мысли язык, ни оскорблённые увиденным фантазии Тоши-младшеклассника. Потому что пятиклассник, уходя как раз тогда, когда начинались приготовления актового зала для вечернего события, думал, что это будет как в типичных сериальчиках: неоновый розово-синий свет кругом, беснующиеся под клубную музыку тела, куски ткани на которых трудно назвать полноценной одеждой, столик с напитками и закусками, полное отсутствие контроля и тому подобное. С возрастом, конечно, растворителем иллюзий стал здравый смысл и понимание, как же это всё гиперболизировано показано, но Тяночкин не оставлял надежд, что такое событие окажется хоть сколько-нибудь не унылым. Судя по девушкам с ярко-красной помадой и длиннющими стрелками и парням с волосами, залитыми, наверное, литром лака, не у него одного было искажённое восприятие словосочетания «школьная дискотека».       И только Собакину, кажется, плюс-минус нормально. Конечно, он ведь как обычно: стоит себе по левую Тошину руку, сёрбает энергетик, приподнимая сумку так, чтобы не заметила директриса, грозно следящая из-за спины за действиями несчастного паренька-диджея, принимающего какие-то еле-еле прошедшие цензуру администрации треки. Да ещё и с таким лицом это делает, словно этой возможности получить по котелку всю жизнь ждал, ей-богу. Эмоции в мимике становятся выразительнее разве что тогда, когда он практически вплотную подходит к Тяночкину, чтобы закрыть его от назойливых глаз стукачей и учителей, пока тот делает пару глотков из жестянки. Прямо видно, как Сашу распирает изнутри стандартными его шуточками, но он только посмеивается и пилит холодным взглядом так, что у Тохи всё встаёт поперёк горла и чуть ли не идёт носом.       Но стоит отдать должное организаторам, если их целью было убить всех скукой: пал ниц и непоседливый Саша, способный и какой-то день памяти и скорби превратить в очередное первое апреля. Когда забава в виде строго запрещённого на территории их клятого МБОУ СОШ напитка иссякла, даже подтрунивать над Тошкой под такой аккомпанемент было скорее печально и уныло, чем хотя бы капельку смешно.       — То-о-ош, — белобрысый тянет гласные, как и плечевую часть рукава чужой рубашки, нарочито долго и громко, нездорово беззаботно и заискивающе. Эта манера закрепилась с первой их встречи, и покидать Сашин список привычек не планировала. А Тяночкин-то и пара с уст не пускает — не смеет жаловаться, пока глядит в эти пронизанные авантюризмом и восхищением глаза, блеск которых, наверное, заразен.       — А? — Антон отлипает от чтения поста полугодичной давности в телеграмм-канале, на который подписался ещё, наверное, с прошлого телефона.       — Пошли уже, а? — Собакин смотрит в верхний уголок экрана: без десяти шесть. — И так тут долго торчим. Лучше просто побродим, пройдёмся.       — Так там же дубарь, — хмуро и вяло протестует друг, поглядывая в огромное окно. Медленно падающие снежинки, после недавних снегопадов кажущиеся детским лепетом, подсвечивались оранжеватыми фонарями. Красиво, но теплее от этого не станет.       — Ну и что, ты тут заночуешь до самого мая-месяца?       Саша знает, что тот не против, просто только пригрел местечко у стены и удобно расположился. Хотя было бы, для чего располагаться — ничего интересного они тут всё равно не поймают.       И Антон, тут же поворачивающийся по направлению к Тамаре Витальевне, не озвучивает этого, но чётко даёт понять, что с такого убогого подобия праздника в честь конца семестра и приближения Нового года согласен свалить даже по самой нелепой причине.       Классная руководительница на их просьбы уйти, начавшиеся прежде, чем поставят медляк — а в их ситуации и раньше, чем о нём в принципе вспомнили, — скрещивает руки на груди и сердито хмурится, проверяя остальных детей.       — Нас и так меньше половины осталось, — вздыхает она, насчитав порядка двенадцати-тринадцати человек. — Большинство практически сразу развернулось и ушло.       — Видите, а мы прямо к Вам пришли отпроситься, как порядочные ученики, — Саша разводит руками и вежливо улыбается, глядя учительнице прямо в глаза. Сама невинность — и не скажешь ведь, что мастерит петарды из всего, что попадётся под руку, и сочиняет матерные частушки вместо анализа произведения на литературе.       — Наш класс больше никуда приглашать не будут, — Тамара Витальевна понуро смотрит в пол, волнуясь скорее за то, как сильно ей может влететь от руководства, если кто-то прознает о её милосердии в отношении умирающих от тоски школьников.       — Так надо нормально всё организовывать, чтобы приходить было интересно, — вставляет свои пять копеек Тяночкин, понимая, что женщина находится на грани отказа. — Ну Тамара Витальевна, мы же сразу по домам, никаких проблем не доставим! Пожалуйста!       Сашка интенсивно кивает всем заверениям друга, а сам, ясное дело, держит за спиной скрещенные пальцы — касательно проблем он бы не ручался.       Классная в последний раз смотрит на толпу подростков, которым совсем уж осточертела эта «дискотека», на несчастную девчонку из девятого, неосторожно попросившую поставить какую-то песню, абсолютно противоречащую требованиям директрисы, и машет рукой в сторону дальней двери:       — Куртки в руки и через ту дверь, пока Ирина Васильевна не видит. Бегом, бегом.       Если Собакин бросает хоть какое-то «большое спасибо» из уважения, то Антон срывается с места в тот же миг, как звучит слово «куртки». Он любезно хватает не только свою, но и Сашину верхнюю одежду, а затем с предельной осторожностью двигается вдоль стенки, не спуская глаз с гневливой главы школы.       И вот, ощутимо холодная даже сквозь ткань водолазки ручка, легко поддающаяся дверь, пару шагов спиной вперёд, и наконец желанная свобода пустых коридоров и прохладного воздуха, пахнущего моющими средствами.       В коридоре при главном входе удивительно пусто. Как-то необычно не застать тут малолетних варваров ростом Тохе по колено, дежурных, собирающих дневники опоздавших, и каких-нибудь техничек.       Они оба не спешат на улицу, где к небольшому снежку за время их вымаливания пощады у Витальевны добавился промозглый ветер. Антона передёргивает от одной мысли, что нужно по такой погоде дойти — если не доскользить — домой; он кутается так, словно намылился на Северный полюс, затягивая потуже шарф и натягивая шапку из того же комплекта, как сказал Собакин, чуть ли не до шеи.       Тот, между тем, накинув куртку на плечи, заявляет, что готов. Антон поднимает на это недоразумение взгляд, опускает его на расстёгнутый верх, из-под которого выглядывает не свитер или водолазка, а, мать его за ногу, футболка, открывающая не только тонкую шею, но и болезненно выпирающие ключицы, и вновь смотрит Саше в глаза.       — Ты чё, придурок что ли совсем? — он практически слышит в собственном голосе интонацию родной матери, от чего перед глазами встаёт картинка: начало октября, плюс семь на улице, отсутствие невыносимо конченого вида шапки приводит чуть ли не к расколу семьи. Каждый год одно и то же.       Сашка отвечает лишь недоумённым покачиванием головы: мол, что сейчас-то не так, я ж даже молчу? Тоха ладонью указывает на его внешний вид, но озарения не встречает.       — Давно температуры под сорок не было, а, Саш? — Сам-то помнит, что не очень и давно: прошло от силы недельки три, может с хвостиком. Помнит, потому что тогда чуть на стенку не полез от тех серых дней отсутствия задорного соседа по парте. Не впервой ведь, а всё равно тяжеловато. — Застёгивайся, там даже в шубе холодно. Когда шли вечером было ещё туда-сюда по температуре, я говорить не стал, но теперь ветер же ещё...       — Да с замком просто что-то, ничего, так пройдусь, — отмахивается Сашка, не дослушивая.       — А кнопки?       — Поотлетали.       Он усмехается косовато, отстранённо, и уже порывается толкнуть тяжёлую дверь, как вдруг Тяночкин, вопреки всякому пониманию, насколько это некультурно, возможно даже неприятно для другого, делает два шага вперёд и приседает, чтобы как можно ближе рассмотреть несчастную молнию. Антон пытается разобраться с этой дурацкой застёжкой, и ведь разбираться есть с чем, потому что та как с голодного края: то заедает несчастную ткань около зубчиков, то идёт мимо них, и в целом куртка с замызганным мехом на капюшоне слышит со стороны русого столько мата, сколько никогда не высказывал в её адрес Саша за пару лет её ношения.       Борьба с замком длится не меньше семи минут — первые две сопровождаются попытками Собакина отнекиваться, — и Антон, наконец-то, побеждает. Ползунок бежит вверх, доходит практически до верха грудной клетки, но... замирает. И не поддаётся никаким махинациям — ни вниз, ни вверх не идёт. Шея у Сашки всё ещё оголённая, и видно, как ходит под бледной кожей кадык, но хотя бы так, чем совсем расстегнувшись.       — Дома через голову снимешь, — Тоха легко похлопывает друга по плечам, чувствуя, как щекам становится не по погоде жарко, а затем резво вылетает наружу, практически бегом спускаясь с крыльца и стремясь прочь со школьного двора.       Неудобно, потому что вышло, как обычно: помочь пытался, а в итоге вон, чего наворотил. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Потому что мастер на все руки — Саша, помощник в любом деле — Саша, даст списать на любом предмете, а то и твой вариант прорешает, — Саша, и вообще, самый-самый — это Саша. Антон рядом с ним ничем не выделяется, а всё равно Собакин от себя не отгоняет. Более того, рад такой компании. Тяночкин не понимает, но не жалуется — грех на такого человека жаловаться, — не донимает лишний раз глупыми вопросами, которые могут всё обломать. Вообще лишнего старается не говорить, да и не делать. Это сейчас отчего-то смелость заиграла — в ненужном месте в ненужный момент.       Сашка нагоняет совсем скоро, и Антон замедляется — не изверг же, бегом до дома такого хиляка гнать. Глупому прозвищу он улыбается неосознанно, и это, кажется, даёт другу зелёный свет на очередные выкрутасы.       — Смотри, ща будет сальто в сугроб! — толкает он своего единственного и вечного зрителя локтем.       — Так ты ж после десяти секунд бега целуешь асфальт и молишь о пощаде, какое сальто? — улыбка становится шире. Собакин как будто знал, о чём он подумал, и так поддержал тему. Всегда он так.       — Так его буду делать не я! — восклицает вдруг тот и внезапно уходит вниз. Через секунду Антон чувствует, как его обхватывают за коленки.       — Сашка, блять!       Конечно, одноклассник не поднимает его и не бросает через плечо — рациональная часть внутри гогочет от неправдоподобности такой картины даже в фантазиях, — однако шанс навернуться и разбить нос всё же присутствует.       — Не кричи на морозе — горлышко заболит, — парень хрипло смеётся и, разогнувшись, дёргает Тошку за края шарфа, затягивая его чуть туже.       — Оно сейчас у тебя заболит, — не без нажима парирует тот.       — Опять удушением угрожаешь? — светлые брови ползут вверх, а губы искривляются в дразнящей улыбке, мол, всё угрожаешь, да никак не сделаешь.       Тоша молчит пару секунд. Смотрит то прямо в серо-зелёные глаза, то на голую шею, лишь раз косится на свой рыже-красный шарф.       — Да, — твёрдо заверяет он, спешно уняв вновь разросшееся чувство беспокойства. — Пойдём, я уже рук не чувствую.       Сашка молчит, бегает лукавым взглядом по сторонам, периодически задерживаясь на Антоне.       — Что? — не выдерживает он.       — Да ничего, давай за мной.       И Тоша, ещё пару минут назад грезивший о тёплом чае и мурчащей в ногах Гречке, без промедлений следует за товарищем.       Нижние части штанин промокли насквозь, и Антон чувствует, как влага чудесным образом начинает пробираться в прошлогодние ботинки. Старается не зацикливаться, и просто поглядывает на сосредоточенного Собакина, топающего по нерасчищенным проулкам с гордостью самого царя.       — Ты меня точно домой ведёшь, а не в ебеня какие-то? — не выдерживает русый, совсем не узнавая в тёплом освещении дворов и дорог.       — Это просто короткий путь, — нараспев откликается заделавшийся в гиды Саша. — Кто ж тебе доктор, что снег никто не убирает.       — Сука, у меня этого снега разве что в трусах нет, — весьма кстати комментирует юноша, в очередной раз стряхивая прилипшие белые комки с ног.       — Сейчас будет, — слышится мурлыканье.       — Не трогай меня, урод!       Они смеются непозволительно громко для улицы, для холодного вечера, для тех, кто падает в сугроб в обнимку и приземляется не слишком мягко, кто, вероятно, в ближайшие дни будет кутаться в одеяло и выедать всю семейную аптечку. Сашкины глаза сияют ярче фонарей; сияют так, словно не настанет ни завтра, ни следующий семестр, ни простуда, ни боль в горле. Сашка — вечный вечер субботы, нескончаемый праздник, бесподобный смех и улыбка. И, как бы это ни играло ему на руку, Антону всё же интересно, как так сложилось, что девушки у этого энерджайзера так и не случилось.       — Сашка, — начинает он, помогая другу встать, — а почему у тебя нет девушки?       Позориться, так до конца. Вопрос неуместный, глупый, всплывает со дна Антоновой души до одури случайно, но ответ, как ни странно, находит.       — Так а кто сказал, что нет? — улыбка выходит слабой, практически пустой.       — Да не пизди, знаю же, что нет.       — Так а к чему вопрос-то? — Саша смахивает с капюшона снег, едва не попадая себе в футболку.       — Да не знаю, даже. Девчонок много засматривается, а ты всем от ворот поворот даёшь.       — Боже, не напоминай, я тебя умоляю.       Забавно наблюдать за тем, как разного вида и поведения девчонки пытались хоть как-то провзаимодействовать с нелюдимым отличником. Сегодня так вообще: едва началась дискотека, а уже очередь на просьбу потанцевать на медляке. Как только кандидатки оставили надежды и ушли, Антон шутливо предположил, что уж ему-то Саша не откажет. Галантно подал руку, обратился полным именем, чего не делал ни разу, и получил согласие — ура, победа. Тяночкин ухмыляется свежему воспоминанию, но на большее его не хватает — беседа не располагает.       — Вообще не понимаю тебя.       — А хочется? — Саша щурится, словно не верит, и трудно понять, есть ли у вопроса какой-то неудобный подвох.       — Хочется, конечно.       Молчание повисает, кажется, совсем уж беспричинно. Морозный воздух между ними накаляется, Собакин непривычно серьёзно хмурится, и теперь Антон искренне не понимает, когда повернул не туда.       — Только пообещай мне...       Тяночкин понимает, что ему не почудилось, и друг заговорил, только благодаря маленькому облачку пара около чужих губ.       — Пообещай, что никто об этом не узнает.       Сашка — совсем другой, редкий — делает шаг вперёд. Теперь он про тайны, про хмурые будни, а глубокий взгляд из-под нахмуренных бровей такой, словно настало и пугающее будущее друг без друга, и университет, и воспаление лёгких. Блеск искусственный — от тускловатых фонарей и окошек домов рядом.       — Обещаю.       Антон клянётся твёрдо, не раздумывая. Коленки, вымокшие в растаявшем на ткани снегу, подрагивают, и сложно угадать, от холода или нервов. Тревога вновь скребёт по всему скелету изнутри, скручивает мышцы в узлы. Что-то растекается по горлу тяжёлой патокой.       Сашкино хмыканье выстрелом без глушителя отдаёт в голову.       — Я девочек вообще не люблю.       Антон неловко улыбается, полагая, что это просто двусмысленность. Что не может так ни совпадать, ни везти, ни вообще случаться в жизни.       — Да я тоже, они ж все у нас странные какие-то, да и...       — Нет, Антош, погоди.       Сашка перебивает тихо, чем сбивает с толку окончательно.       — Не люблю в плане... ну совсем. Мне мальчики больше нравятся.       Антона от слов этих бросает в некомфортное нервное тепло. Снежинки лезут прямо в глаза, а попадают, кажется, глубоко в душу. От горячего страха остаётся минимум, но есть опасение, что это просто очередная нелепая шутка. Хочется верить, что он ошибается — в очередной раз, как бывает с поведением Саши.       — Я не скажу никому, Саш. Можешь не волноваться.       Настаивает на спокойствии другому, а сам перебирает собственные леденелые пальцы, пытаясь хоть как-то унять сомнения. Сашка скомкано рассказывает о прошлом: о дурных мальчуганах, о возможных последствиях признания, и Тоше гордо от мысли, что ему доверились, но тошно, что такое вообще бывает и, в целом, не порицается, а считается бравым поступком. Конечно, почему бы не раскрошить кости всей гурьбой одному «неправильному»?       Антон внезапно подключается к рассуждениям. Негодует, злится, противится такому укладу, чуть ли не до самых слёз распинается о том, что единственные твари и выблядки — те, кто считает терапию любви насилием приемлемой. Сгибает покрасневшие пальцы, сцепляет в замочек, разминает целиком, и говорит, говорит, говорит...       До тех самых пор, как Саша аккуратно берёт его ладони в свои и делает медленные тёплые выдохи, обволакивающие даже запястья.       Молчать приятно. Немного странно, и в целом ещё холодно — нос, конечно, замёрз, но заявлять об этом не хочется, а то мало ли, — но правда приятно. Собакин действует наугад, и если стесняется, то не видно — склонить голову было выгодным решением.       Для обоих.       Антон плавно вытягивает одну руку из мягкой хватки и касается ею чужих волос. Несмело, скованно, но пытаясь вложить в эту простоту всю ласку и мысли. Вновь ледяные пальцы пробиваются сквозь лабиринты белёсых прядей с незаконной нежностью и трепетом. Ерошат ласково, ни разу не больно, как бывает в издёвке. А второй руки Тоша из чужой хватки не вынимает. Только смотрит, как Сашка поднимает непривычно умиротворённый взгляд, легко улыбается и просто держит его ладонь. Не спешит, не насмехается — ничего эдакого «сашкинского» не делает.       — Ты в любом случае самый лучший, Саш, — шепчет одними губами.       — Друг? — хихикает Собакин, явно напрашиваясь на неумелые комплименты в адрес его надёжности, верности и прочим просто фантастически важным качествам, которые Антон без преувеличений готов перечислять до бесконечности.       — Да даже больше, — невпопад поправляет он, и тут же чувствует, как необдуманные слова бьют кнутом вдоль спины. Их с языка, наверное, унёс ветер. Без помощи Антон бы не решился. Да и ничего он, по сути, решить не успел.       Сказал же — до конца позориться. Вот чем он и занялся.       Саша молчит. Секунд десять, не меньше. А кажется, что счёт и вовсе пошёл на минуты. За то время, какое ему почудилось, Тяночкин, наверное, смог бы до конца разобраться с проблемной застёжкой на чужой куртке.       — Больше? — только и выдавливает из себя он.       Тоша понимает, что ему позволяют пойти на попятную. Позволяют разойтись так, словно никто ничего не говорил и не слышал. Позволяют переосмыслить только что сказанное, взвесить все за и против, и отступить, пока не поздно. Саша предупреждает. Уточняет. Даёт возможность выбрать в пользу своего комфорта. Разрешает не лезть на рожон, не углубляться в неизвестность.       Но Тоша отклоняет все эти поблажки.       — Больше.       И объятия в этот раз теплее, чем всегда. И голову Сашка в этот раз держит немного иначе — носом тыкается в щёку, а губами явно-явно улыбается. Антон чувствует это слишком сильно — может быть, сильнее, чем спазм в горле, чем стук сердца, чем благоговейную дрожь. И следов на скуле губами не оставит — не накрашенная девчонка же он, каких они не любят, в самом деле.       От его подъезда Саша уходит, умотанный в яркий шарф, закрывающий горло.