Порт и Театр.

Он всегда знал: они из разных миров. А разве могло быть иначе? Порт сидел, топоча голыми пятками по лунной дорожке, и с наслаждением вдыхал ночной бриз, пропахший водорослями. Губы привычно обхватывали мундштук засаленной трубки, горчащий дешёвейшим табаком, а рубашка оборванца местами походила на рыболовные сети. Парень привычно ругнулся сквозь зубы, слепо шаря по звёздному небу мрачным взглядом белёсых, как у мёртвой рыбы, глаз. Пусть днём он задорно орал, перекидываясь с моряками тяжеленными мешками груза, лазал по оснастке кораблей, как обезьянка, проверяя узлы на прочность, гонял и иногда подкармливал знакомых крыс, задорно скалился в лицо прохожим белоснежными резцами парусов, а если затевалась драка, то выпячивал худые рёбра колесом так, что в голову лезли мысли о тугих, норовистых боках кораблей... Это всё было неважно. Потому что он всё так же понимал: они из разных миров. Порт подставлял под иголочки бриза обветренные щёки и прислушивался к отзвукам далёкого представления. Его клонило в сон. Театр сияла. Гремел оркестр, зазывая почтенную, а главное обеспеченную публику, яркой мишурой блестел вход, сотни ламп вырывали из лап ночи маленький мир, полный притворства, алчности, похоти... Искусства. Меховая пелерина жеманно обнимала плечи, и Театр, хозяйка этого места, бродила по своей вотчине. Она раскланивалась с гостями, жгучими взглядами разгоняла учтивость и расторопность официантов до максимума, посматривала в бинокль на сцену. Изредка развлекала зал в перерывах между номерами, напитываясь светом софитов до кончиков ярко накрашенных ногтей. А за кулисами она превращалась из светской львицы в дьявола педантичности. Театр могла сама забинтовать балеринам ноги до жутких кровоподтёков, на ходу отбраковать костюм певицы и тут же отыскать новый, поменять порядок выступления... И ей всегда было мало. Ей хотелось большего. Страсти, чувственности. Настоящих эмоций. Она искала их тут и не находила. День за днём, сезон за сезоном. Но однажды она встретила его. Доходы падали, труппа переезжала. Здание продали. Театр теребила песцовый мех на своём плече и неловко семенила туда, где их ждали величественный корабль с грязным тесным трюмом и, наверняка, морская болезнь. Но тут её за руку схватил какой-то оборванец. – Мисс, прошу Вас, не уезжайте! Я погибну без Вас, я люблю Вас, мисс! Театр взглянула в его слепые глаза, из которых текла по грязной коже морская вода, и поцеловала его. Он был именно таким: живым, настоящим, искренним. Она хотела остаться с ним больше всего на свете, она нашла своё счастье, но... Труппа уже почти целиком была на борту. Порт зарыдал ещё горше, понимая, что не сумеет удержать её и не убить. Он отпустил её, в последний раз касаясь бархатистой белоснежной кожи. – Пусть это плавание будет благополучным... Попутного Вам ветра, мисс! Театр кивнула и, прижав руку к животу, поспешила на корабль. Она чувствовала, что эта любовь, как и водится у духов, принесла плод, который она носит в своём теле. *** Театр плыла из столицы в родной город, подставляя лицо солёному ветру. На сердце было неспокойно. Она трепала сына по волосам, а он выворачивался, то и дело утыкаясь носом ей в бок или в живот и щекотно что-то бормоча, отчего Театр заливалась мелодичным смехом, ненадолго отвлекаясь от тревоги. Ветер не был попутным. Кораблей у пристани почти не было. Едва они причалили, Театр спорхнула с мостков и бросилась искать своего любимого. Он сидел у одного из ближайших кабаков, едва способный отличить север от юга. С грязными и засаленными, переплетёнными, как несвежие канаты, волосами. С бутылкой какого-то пойла в руке. Зубы почти все были гнилы либо выбиты. Он больше не улыбался: горе чёрной меткой висело на груди. Театр обняла его и поцеловала, слёзы катились по её щекам, как жемчужины по бархату. Он судорожно втянул носом аромат её духов. Подул бриз, принося запахи моря: водорослей, соли и рыбы. На площади их сын уже вовсю развлекал народ. Их малыш. Шапито.