Атараксия

«Мои дни растворились как дым, и мои кости сгорели до тла. Иссохло моё сердце, как скошенная трава, и забыл я о хлебе своём». (Псалтирь, 101:4-5)

      О чём думает человек, объятый пламенем костра? О той ли ненависти, которую с дымом доносил к нему ветер? О том ли, с каким упованием смотрели на его гибель эти люди, что при жизни со страхом прятали глаза от ими же изуродованного облика, боясь образа, некогда созданного их руками? О том ли, как нелепо смерть стала потехой и представлением, как смешон их помост — эшафот во вчерашний ещё день — для лицезрения покидающей тело души?       Смешнее могла быть только боязнь. Дрожь пред калекой, отринувшим все предрассудки. Тревожная опаска его колб и реторт, его пылающих подобно костру штолен и не менее горящего взгляда. Всего-то стоило заявить, что жабий камень и рог нарвала не обладают свойствами, которые кто-то придал им в надежде сберечь свою жизнь, и вот он здесь — насильно разлучён с собственной лишь потому, что его натуре точно так же придали не присущие ей свойства.       Возможно, он думал об окружавших его сейчас людях и о тех, кто окружал его прежде. Они мечтали видеть, как он бессильно молит о прощении, но его ироничная улыбка, расколов пелену снега, надменно разрушала их мелкие надежды. В треске хвороста они пытались заслышать его вопль, в то время как он со снисходительной небрежностью отводил от них взор к небесам, так ясно сейчас разделившим грань между светом и чернью. Он бы мог пойти на уступку и как истый безумец хрипло рассмеяться, разукрасив брызгами крови их лица, полные бессмысленного гнева. Но в глазах палача мука, а в кривой усмешке монаха злорадство. Бесформенная тень в мантии вручала ему возможность утвердить в себе колдуна сотни раз, а он вновь презрительно отбросил подачку обратно: приговорённый к смерти не нуждался в смехе, ибо всю предназначенную смертнику работу монах проделал сам.       Возможно, он думал о Декарте, о бесконечности, которой смогло достигнуть их племя вопреки словам мыслителя, не познавшего сути человеческой природы. Приговорённый смеялся глупости раньше, но сейчас с критичностью оплевал глупость собственную — глупость умного человека, отдавшего жизнь на борьбу с характерным человечеству свойству. Он бесчисленное количество раз доказывал неумение превращать одни материи в другие, так почему же решил избавить людскую материю от неё самой?       Возможно, он думал о мире, о его бесконечных загадках, о тяготении — тяготении не земном, но порочном. Ведь — кто знает? — вдруг существует нераскрытый пока закон мироздания, согласно которому люди вечно должны будут подвержены незнанию. Он не станет их осуждать, ибо не знает ещё многого, как не знает и их.       Возможно, он думал о свободе, которую даровала ему мучительная смерть. Жизнь при неверном рассчёте ресурсов оковами бессилия могла лишить его знаний, а там, где-то среди миллионов звёзд и планет, он найдёт свой ответ на миллионы неозвученных вопросов. И даже если в небытии он не сыщет всех разгадок, одна из них всё же найдётся сама: тайна смерти, тревожащий вопрос без конца.       Возможно, он думал о милой Анжелике с зеленью прибрежных вод в её очах. О маленьком Флоримоне и нерождённом младенце, заклеймёнными детьми колдуна. Обречённые на жизнь в нищете, однажды они точно так же могли прийти на Гревскую площадь в роли главных героев избитой французской трагикомедии.       Возможно, он не думал о том, чего сделать не смог — так глупо это было для такого человека. Возможно, его острота не притупилась даже со смертью, а он сейчас взирал на людей без каких-то отягчающих его мыслей. Возможно, он всё ещё находился в поиске знаний, отношением к сожжению в последний раз самонадеянно призывал познать себя истинно. Возможно, он по-прежнему мыслил как учёный, утративший жизнь за то, что понимал других лучше, чем они понимали себя — за то, что дал им увидеть новую идею, вынужденную исчахнуть в невежестве.       Возможно, его смерть лишь очередная насмешка над человечеством и самый дерзкий вызов королю. Возможно, огнём он надеялся откинуть на монарха широкую тень, затмившую бы сияние его величества, и с этой только целью согласился на гибель. Однако последнее «возможно» принадлежит не ему, но самому королю: тот всё ещё слишком боялся потерять свою власть в превосходстве собственных подчинённых. А возможно, жизнь приговорённый утратил именно потому, что своё сияние король уже затерял в золотом тулузском блеске.       Возможно, в мире оставалось ещё слишком много «возможно», чтобы он мог покинуть его без сожаления.       А возможно, и это всё он отмёл разом. Возможно, он не думал вовсе.       Возможно, не думал, да и думать теперь не мог, пусть и жизнь его со смертью посвящены были раздумью.       Возможно, не думал, ведь душа покинула его тело ещё прежде, чем первые искры пламени растопили пелену снега над его похолодевшей головой.