Грёзы чёрного орла

      Слабый холодный ветерок стелился сквозь поля, вился меж деревьев у растянувшейся дороги, что вела в Столицу. Немного времени прошло. Сквозь зимние улочки Берлина, под ночным влиянием самого Астрея, стремился он к Дворцу прекрасному, отныне Королевскому, что воздвигнут был во времена, когда сам Курфюршество Бранденбург только-только вставал на ноги под чёрно-белым геральдическим щитом.       Нёс этот ветерок известие о страшном, о грядущем — жуткой метели, что не щадила ни Париж, ни Петербург, ни Лондон, уже тем более ни Берлин и ни… Вену.       Шквал снежных хлопьев, что так напоминали залп пуль при Гохштедте 1704-го. Ударил запах пороха и крови, той азартной смерти, что несла война. Стоящий у окна мужчина, что не боялся ни кровавой раны, ни уж тем более аномального холода, смотрел куда-то в даль, в глубь ночи, что опустилась на предрождественский Берлин, лишь съёжившись от холодка, который лез под кожу, прорвав отчаянный прямой блок «Хюпокаустум». — И что я пытаюсь углядеть в окне? Чудо? Добрые ко мне глаза? Хах... — усмехнулся Пруссия, расплывшись в кривой улыбке       Минут пять… Нет, десять. Тяжело вздохнув, государство невольно сжал своё могущественное тело, явно начиная проигрывать инею, но от окна не отступал. Искал он нечто, правда виделись теперь в тумане, ни те миловидные черты лица, ни те сражения, что он поведал, а та зима, когда Пруссия, будучи ребёнком, впервые увидел снег. Тогда рядом был отец, который рассказывал о страшной Герре, что карала за жестокий людской обман рыцарей. В детском воображении сразу представлялась огромная волчица, что печально объясняла соплеменникам, что доброта и мясо оказались всего лишь обманкой, что погиб молодняк, что ночью сама Немезида благословит её, а высшая Фемида рассудит их с чёрствыми людишками.       Впрочем, Герцогство Пруссия не особо радовался мизантропским мотивам сына. Но в такие моменты он лишь спокойно клал свою руку на плечо будущего Королевства, привлекая внимание ребёнка полностью к себе и спокойно объяснял: — Юный Пруссия, рыцари Тевтонца поступили несправедливо не из-за своей жестокости. Главным мотивом здесь был страх, а он туманит разум и взор. Они видели только то, что знали наизусть, но не замечали исключение.       Пруссия немного удивился повернув голову, будто пытаясь понять и принять полученную мысль. Правда с последним кажется возникла проблема, так как будущее Королевство сдвинул бровки вниз. — Но почему так, отец? Почему этого в упор не замечали? — Ох милый мой. Боюсь это особенность людей. Они наделены таким грехом. Они слабы и глупы, хотя, ради справедливости, и мы не лишены этого, но для нас это опаснее, так как мы ведём за собой ни одну жизнь — подметил Герцогство Пруссия, а после, ненадолго повернувшись взглянуть на танец снежных лепестков, спросил — Как думаешь, что правило ими в тот момент? — Отец, ты ведь сам сказал, что страх и злоба! — Хорошо, а что это? Ребёнок немного замялся, начиная перебирать пальцы своих рук, а после поднял взгляд и ответил: — Чувства… — «Чувства… Как долго мне осталось до тех рыцарей? Я сойду с ума от своих душевных ощущений?» — подумал Пруссия, прижавшись к ледяному стеклу       Мысли вновь возвращались к тому же самому. К той самой распри, что творилась в голове Пруссия, где появлялся тот божественный запретный образ. Где вечно недовольный, горделивый, бессмертный юноша, представал тем самым искусителем, с миловидным личиком, хитрой и мягкой улыбкой, блестящими глазами, что одно было как небо над Альпийскими горами, а другое как само солнце иль монета из чистого золота… О Авс–

Тихий стук дверь.

Одно протяжное царапанье ноготком о дверь.

Город.

      Пруссия отпрянул от окна и повернувшись к двери пошёл навстречу внезапному высшему жильцу дворца, который осмелился потревожить господский покой. Специальный знак, который сигнализировал о том, что Королевство беспокоит именно город, внушал доверие. Хотя, сомнений кто это мог быть у Пруссии не было.       Открыв массивную дверь, перед ним предстал огненный юноша, от которого веело необычайным домашним уютом, чьи зелёные глаза напоминали о прекрасных охотничьих угодьях его родных мест. Скромный Потсдам тут же сделал перед своим господином приветственный реверанс, который, впрочем, выглядел весьма умело, несмотря на занятые руки. Всё-таки этот юнец прекрасно знал этикет и как угодить своему господину, даже со своей стеснительностью и скромностью. — Господин Пруссия, я всё же смог найти ваше второе одеяло… — в привычной покладистой манере скажет Потсдам, протягивая одеяло, будто ждя, что его господин как обычно недолго думая заберёт всё сам — Прошу прощения, что заставил вас ждать. — Почему произошла задержка? — став более серьёзным, спросит Пруссия — Так со всеми нашими придворными? — Прачки вновь кое-что перепутали. Господин Берлин сейчас разбирается… — Только этим сейчас Берлину заниматься, — нахмурившись, сказал Пруссия, забирая у города одеяло — Сам разберись. Нечего моей столице в чужом белье копаться. Особенно перед грядущем. Пусть возвращается к своей работе, раз у него есть силы заниматься этой чепухой. — Будет сделано.       Аккуратный рыжий юноша сделав очередной реверанс, уже на прощанье с господином, начал удаляться, пока Пруссия наблюдал как его пламенная фигура отдаляется, будто блудный призрачный огонёк. Неудивительно, что этот юнец был послан Маркграфством к «колыбели» маленького Королевства. Несмотря на то, что Потсдам был городом, он от своей макушки до пят будто бы существовал ради быта во дворцах, вникая не только в местные интриги, но и в работу управляющего. Даже удивительно, насколько этот скромный милый юноша запал в душу эксцентричного Бранденбурга, который впрочем выражал свою к нему привязанность не страннее своего образа. — «Построить бы маленький дворец с двумя десятками комнат и назначить бы Потсдама управляющим…» — начиная путь к облакам, задумался Пруссия — «Живо бы расцвел прекрасный двор в его владениях!»              Как только яркий огонёк растворился в темноте коридора, Пруссия нырнул в глубь комнаты, закрыв за собою дверь, оставшись вновь один на один с собой и инеем на окне, что подобно лозе проникал под плоть, стремясь обвить всю душу и раздавить её в пух и прах. Тревожный “Господин” остался лишь с тяжёлой атмосферой в своих покоях, где впрочем он никогда не испытывал покой. В вечной тьме ночи, лишь лунный свет творил нечто чудесное. В отличие от солнечного, он не уничтожал те первородные страхи и чувства, он брал другим: заставлял вникать в ту распрю, что ощущало тело.       К мыслям о той фигуре, что обладала своим неописуемым шармом, своей красотой, своей жестокостью, а главное, своей тайной, добавились другие неприятные закоулки чёрной цитадели самой грешной души, куд, а впрочем, подбирался холод.       Пруссия невольно накинул на себя одеяло, которое принёс Потсдам. Оно оказалось лишь холоднее, отчего Королевство невольно перевёл свой взгляд на догорающие три свечи, которые стояли рядом с ящиком, где он хоронил письма от родителей, ища то необычайное тепло, что они когда-то приносили. — «Почему всё сложилось именно так?» — вопрошал сам себя Пруссия — «Почему вы оставили меня одного под тяжестью злата и бесчисленных самоцветов…»       Впрочем перед тем, как Королевство предстанет в час, когда он может быть самим собой в своих предсонных грёзах, оставалось кое-что сделать. Когтистая, будто бы обугленная по локоть рука забирается в необычные длинные волосы, распуская пучок белых и чёрных прядей, заодно стягивая с головы повязку с орлом, отчего Пруссия по привычке зажмурил правый глаз, что не мог осилить ни темноту углов, ни свет луны, который юноша с детства полюбил. По двору ходили разные легенды и сказания. Кто-то говорил, что глаз слепой, кто-то что глаз выбил медведь в детстве, а кто-то склонялся к отметке Сатаны. Впрочем все ходили вокруг да около. Глаз видел плохо, но его проблема была не в этом. Болезненная повязка в огромной ладони, всегда напоминала короткие слова отца: — «Пруссия, хоть ты и не потерял свой глаз как я, тебе всё равно необходимо носить повязку, особенно перед чужаками. Твой глаз необычен, он является дурным знаком. Но если ты будешь осторожен и скроешь его, то беда минует тебя и людей твоих.» — «Впрочем, » — начал свою мысль Королевство — «Отец мой Герцогство, будь я вечно осторожен, я останусь в итоге ни с чем, ведь всё уйдёт на поддержание стабильности, а не получения того, что дал бы риск, что хотели вы с отцом во мне видеть. Признания как Великой державы добывается не осторожностью, а кровью и железом».       Пруссия слабо улыбнулся опаляя повязку небольшим туманом, которому удалось выбраться из-под жёстких губ. — «Но ведь и у Австрии глаза разного цвета, чем я не под стать ему?»       Левый глаз Королевства был небесно-голубого цвета, что к слову весьма распространено. Но вот мутный правый глаз был подобен далёкому восточному нефриту, родным светлым лугам и просторным полям. Необычный цвет был и в правду окутан мраком и о нём лишь знали немногие. Родители, столицы, да и Тильзит, которая нянчилась с ребёнком, пока тот жил с отцом в Кёнигсберге.       И вправду, такие необычные глаза очень дополняли тот страшный манящий образ Габсбурга, мысли о котором так отчаянно пытался отгонять Пруссия. Но от внутреннего сознания не сбежать. Этот величественный красавец вновь, и вновь всплывал перед глазами со своей слегка ехидной улыбкой, такой, что характерна лишь для него. Не сыскать такой улыбки, что одновременно сочетала внутреннюю нежность с прирождённой грациозностью. И нигде не встретятся те утончённые руки, которые могли бы столь плавно и изящно дойти от щеки до шеи, и не найти на всём этом свете те прекрасные чёрные локоны, что норовили сплестись с златом нижних прядей.       Мощная рука схватила лежащее на постели одеяло и откинула его, после неторопливо положив повязку на тумбочку. Обычно в ритуалы перед сном немецкой Спарты входила промывка слабовидящего глаза, но так на улице стояла кошмарная зима, то Пруссия, тяжело вздохнув, лишь нацепил ночной колпак, заодно слегка перенося свои пряди волос вперёд к груди, таким незамысловатым способом, по-своему, утепляя шею. Юноша, сжав выданное одеяло, ловко вместе с ним забрался под второе, слегка ощущая покалывающий холодок сверху. Даже относительно прогретое собственным теплом ткань не спасала от второй, которая превратилась будто в снежное покрывало, на забытом всеми лугу.       Но от собственной усталости, Пруссия лишь сильнее сжимается и медленно закрывает глаза, не находя сил взирать в потолок, уткнувшись в одеяло. Но вскоре он поворачивается на бок, дабы получить хоть каплю благого лунного света, в тандеме темноты, да залпа белых пуль.

...

Нет, не могу я идти на перекор своим мыслям. Всё равно окутаешь ты мои думы. Я был наивен, когда рассчитывал с тобой договорится, насчёт того, что когда-то должно было быть моим. Больно признавать, но мы с тобой злостные враги, хотя я себя ловлю, порой, на грешно-невинном желании зарыться своими пальцами в твоих прекрасных золотых как солнце и чёрных как смоль прядях... Ты всё равно воспрянешь хоть в снежной буре, хоть из под льдов. Прекрасный Аполлон, не стать мне твоей Авророй, что своим ликом чистоты озаряет тебя. Нет, я должен быть в этой нещадной пьесе самой величественной Луной. На сцене будем лишь только мы, и я под стать тебе и твоему эго. Но я буду идти не за тобой, а с тобою наравне. Самовлюблённый, злобный, прекрасный чёрт. Сам дурман в кровавой плоти. Как ты своим самолюбием не сгубил себя, Габсбург? Как в тебе осталось нечто милое и нежное? Я ведь видел, видел твоё сожаление, Австрия! Я видел как ты мог искренне мило относится к другим! Но ты скрываешь свою добродетель. Ты лицемер, но злое лико тебе вовсе ни к чему. Не стоило тебе обманывать меня, Габсбург. Я докажу тебе, что я твоя ровня, а не сивый прихвостень из сотни мелочных, жестоких княжеств иль королевств... Австрия, каково тебе сегодня вечером? В Вене идёт сейчас метель? Отправится бы в чудесный Эдем лишь вдвоём. Где будешь ты... Ты... Прекрасный Аполлон, что раскроет свои руки перед мною. Впустишь ли ты меня в свои объятия? Ты... Наверное безумно тёплый. Проявишь перед мною свою милую натуру, что хранишь ты в тайне. Мягкими движениями зарывайся в мои пряди. Ты не испугаешься моего глаза, излечишь его дурь. Смогу ли я тебя хоть раз обнять, не сломав? Я с одновременной болью в сердце, представляю как рву тебя в клочья, как мой меч высекает справедливость... Но поверь мне, боль не уходит даже когда мы с тобой лежим в нашем маленьком Эдеме. Ты подобно нимфе, самой квинтэссенции всех муз и искусств... Ты вновь заигрываешь со мной... Нет, не злобно как на политической арене, а как тогда, с теми самыми счастливыми людьми, что удостоились твоего благословения! Ты и я... Как просты наши образы, как много и одновременно мало нужно мне для счастья. Лишь ты рядом, аккуратно ласкаешь меня своими утончёнными пальцами, а я не стесняюсь зарыться в твои волосы и придерживать тебя за твою же изящную поясницу, чувствовать твою нежную кожу... От тебя часто идёт шлейф лаванды... Так позволь мне в нём утонуть, пока ты ведёшь свою руку с моих нецелованных щёк и губ ниже к шее, ниже к моей груди, к моему сердцу, которое ты вырвешь в любой момент, если не предпочтёшь утонуть в его ритме, в моей широкой груди... Я страшный грешник... Я такое думаю о тебе. Я смею обращаться к тебе на ты, смею думать как ты спускаешься своей рукой по моим рёбрам, по моему мощному животу... У меня сейчас от таких мыслей разрывается всё нутро, а там, в Эдеме, ты сведёшь меня с ума, заставишь обезуметь. Австрия, умоляю, позволь мне задуматься о грешном. Я уже давно пересёк границу поцелуев, мне страшно. Но мне до безумия приятно представлять нас самыми близкими друг другу людьми, самыми невинными, самыми добрыми... Хотя мы оба грешники. Ты чёртов змей, ты соблазнитель! ... А я поведусь твоему соблазну. Лишь выгнусь, чтобы больше ощущать чувствительной плотью тепло твоей руки. Ты бы и сам меня щадил, сам бы вёл её...

....Туда-сюда....

....Туда-сюда....

Ах, я страшный грешник! Я соблазнён тобой, твоим безумным образом. Целуй меня, прошу! Целуй мои грубые и сухие губы, целуй мою беззащитную шею, целуй моё мощное тело! Я совершенно не представляю о чём я думаю... Но я нуждаюсь в этом, Австрия, я хочу твоего внимания, твоего тепла! Взамен бы я подарил тебе своё! И было бы у нас всё, если бы ты выполнял то, о чём ты говоришь, но уготован тебе лишь гневный жар.

...

      Длинный, пустой коридор, по которому проносились тихие смешки. Огненный юноша и сама задорная Флора неслись, обсуждая очередную сплетню, хохоча над глупостью людской, хотя они прекрасно понимали, что сами не лишены её. Дети весны, прелестные, смешные. Сама суть минутной благодати. – О, Госпожа Тильзит, вы и вправду считаете, что этот слушок пустила именно та прелестная дворянка? – с мягкой улыбкой спросит Потсдам свою спутницу. – О, разумеется! Каковы ваши сомнения, Потсдам? – с слегка наигранным непониманием, легкомысленно поинтересуется нежная дива. – Она слишком юна и тиха, чтобы в эту нелепицу все поверили! – Ох, но в этом же и суть, Потсдам! – воскликнула Тильзит – Неман тих зимой, да всё же скоротечен! Я не мало видела за свою жизнь. И впрочем-то, не мало слышала. Запомни, как кто-то сказывал из иностранцев, в юном тихом омуте черти водятся. А репутация у неё благая, ну сама чистота в всеобщем понятии. Конечно, зачем бы ей и не воспользоваться этим? А из её уст всякая информация будет самой сенсацией для её ровесниц и служанок! – Тц, не могут же все вестись на такое, лишь потому, что им приелся образ. – недовольно буркнул Потсдам, на что девушка хотела едко парировать, однако чья-то глухая речь её прервала.       Сладкая парочка быстро перестроилась не то в крадущуюся стойку, не то в интересующуюся. Коренные сплетники уже давно поняли, что глухой разговор во дворце – то, что вовсе никогда не нужно упускать, от того аккуратно и подкрались к нужному разветвлению коридора, откуда их бы не было видно, но им были бы прекрасно слышны уже различимые голоса: – Господин Пруссия, вы уверены? Постоянные поездки в кантоны вызывают у всех подозрения, – спросит Берлин, впрочем с такой интонацией, что вызывала тревогу – Берг того не стоит. – Нет, Берлин. Дело не только в Берге. Берг лишь то, что довело мою лихорадку до пика. Мы вернём давно потерянное, ещё Бранденбургом. – Вы хотите вернуть Силезию обратно? – Да... Проверяй армию, Берлин. Нам наконец-то нужно доказать то, что мы чего-то стоим. Весной я нападу на Австрию также подло, как и поступил он.