Поднять голову

      — Ещё раз спасибо, что согласился подежурить вместо меня, Нев, — Гермиона тепло улыбается. — А то бы я не успела дописать эссе по Гербологии…       — Ерунда, — отмахивается Невилл. — Ты же знаешь, мне не сложно.       — Тогда до завтра, — Гермиона напоследок приобнимает его за плечи и бежит в свою комнату, а Невилл, проводив её взглядом, направляется в коридоры.       Быть старостой школы, как выяснилось, куда утомительнее, чем он себе представлял; если быть точнее, Невилл вообще никогда об этом не задумывался, поскольку понимал, что ему едва ли светит значок что на пятом, что на седьмом курсе. Сейчас же, впрочем, всё изменилось: немногие с их потока решили вернуться в Хогвартс после войны, и, по мнению Макгонагалл, Гермиона и Невилл были самыми ответственными среди них и заслужили стать старостами школы. Поначалу Невилл волновался — несмотря на заверения Гермионы, что всё не так уж и плохо, он не был готов к целому вороху новых обязанностей, — но вскоре выяснилось, что быть старостой даже в какой-то мере… приятно. Невилл и без того пользовался трепетным уважением младшекурсников, наслышанных о том, через что он прошёл, и теперь он получил возможность «легально» помогать им. Он уже делал это на седьмом курсе — собрав в кулак всю свою волю и отбросив страх, — а сейчас ему необходимо и того меньше: подсказать, где находится нужная аудитория, поделиться сладостями с теряющими мотивацию и скучающими за родными первокурсниками, следить за порядком и заниматься другими ещё менее энергозатратными вещами.       А ещё Невиллу теперь нужно патрулировать коридоры по графику, и это дело он любит, пожалуй, больше всего: ночной Хогвартс не пугает, а умиротворяет, это прекрасная возможность остаться наедине со своими мыслями. Войны в них почти нет, зато есть друзья, будущее — он всё больше думает о том, чтобы принять предложение профессора Спраут и заменить её через пару лет, — а ещё там всё чаще мелькает Ханна Аббот, с которой он подружился два года назад на Гербологии... От этого Невилл неизменно краснеет, но в темноте этого не видно, поэтому он предпочитает размышлять об этом исключительно здесь. Вот и сейчас, шагая по одному из мрачных пустынных коридоров, он мысленно переносится в теплицу, когда они с Ханной в очередной раз помогали Спраут пересадить мандрагоры...       И резко останавливается, услышав какой-то странный звук.       Вообще-то в Хогвартсе с его привидениями и вездесущим Пивзом это неудивительно, да и профессора, бывало, выходили ночью из своих комнат, но Невилл всё равно с осторожностью прислушивается, и вскоре звук повторяется, так отчаянно похожий на... всхлип? Да, пожалуй, именно так и есть, и Невиллу, как человеку осторожному и внимательному, следовало бы подождать и постараться понять, что происходит, но сердечность и боязнь, что человек, нуждающийся в помощи, так и останется один в мрачном заброшенном коридоре, побеждают, и он, на всякий случай выставив перед собой палочку, идёт вперёд.       Его подозрения оправдываются совсем скоро: никакого Пивза здесь нет, зато в одном из закутков, съёжившись на полу, сидит мальчик, и, судя по дрожащим плечам, всхлипывал именно он. Теперь у Невилла нет никаких сомнений в том, что в его помощи нуждаются, и он, наклонившись, осторожно касается спины и негромко спрашивает:       — Эй, ты в порядке? — Мальчик на это вздрагивает, словно от испуга, а затем поднимает голову, но, помимо полных слёз голубых глаз, Невилл замечает ещё кое-что — болтающийся на шее зелёный галстук. Значит, перед ним слизеринец; воспоминания проносятся перед глазами, как цветастая карусель, но он быстро отмахивается от них. Возможно, будучи старостой Гриффиндора, Невилл и может позволить себе пройти мимо, но как человек...       Нет, несмотря ни на что, вера в лучшее всё ещё теплится в нём разгорающимся угольком.       — Мистер Лонгботтом? — задушенным голосом спрашивает мальчик, и Невилл удивляется — нет, не тому, что его знают, а этому странному формальному обращению.       — Просто Невилл. — Он опускается на корточки, чтобы чувствовать себя на равных, а затем интересуется: — А тебя как зовут?       — Оливер, — шепчет мальчик. — Оливер Уилмот.       — Очень приятно, — замечает Невилл, а затем пытается дружелюбно улыбнуться. — Так что у тебя случилось?       — Я... — Оливер запинается и отводит взгляд. Невилл не торопит: ему тоже было бы непросто довериться незнакомому человеку, особенно если это кто-то старше и к тому же известный, поэтому он молча сидит напротив и надеется, что рано или поздно Оливер разговорится сам.       И, конечно, спустя несколько долгих минут это происходит.       — Я сбежал из гостиной Слизерина, потому что мне стало одиноко, — Оливер говорит несмело, но всё же говорит, и это главное, поэтому Невилл лишь молча слушает. — На Слизерине у меня совсем нет друзей...       — А здесь не одиноко? — Невилл невесело улыбается, стараясь, чтобы его слова не звучали, как насмешка.       — Здесь... здесь лучше, — Оливер сжимает руки. — По крайней мере... — он вновь замолкает, и Невилл, кажется, начинает понимать.       — Тебя обижают на Слизерине? — сочувственно спрашивает Невилл, пусть его это и слегка удивляет: да, слизеринцы могут вредить другим факультетам, но чтобы своим...       — Нет, меня никто не обижает, — Оливер быстро мотает головой. — Дело совсем в другом.       — В чём же? — Невилл чувствует нетерпение, но подавляет его в своём голосе и уже спокойнее произносит: — Ты можешь мне довериться.       — Но ты ведь... — Оливер замолкает вновь, но Невилл прекрасно видит, куда он смотрит, — прямо на его гриффиндорский галстук.       И тогда до Невилла доходит.       О Мерлин.       Невилл всегда гордился тем, что он гриффиндорец — это был факультет его родителей, в конце концов, и здесь училось и учится много достойных людей, — но он не может отрицать, что тут всё далеко не идеально. Главная проблема Гриффиндора — вечные ссоры со Слизерином, и если раньше ему хотелось неизменно выгораживать свой факультет и становиться на его сторону в любых разногласиях, то теперь он понимает: во многом львята виноваты сами. Сейчас, когда он староста, разнимать потасовки ему приходится довольно часто, и потому он хорошо видит, как изменились отношения двух факультетов: холодная вражда переросла в ненависть — не то чтобы беспочвенную, но всё же... Многие гриффиндорцы, особенно те, чьи семьи пострадали от войны, часто сами провоцируют стычки со слизеринцами, причём порой довольно жестокие. Невилл был на войне, видел, какие ужасы она за собой несёт, и он до сих пор искренне оплакивает каждую жертву, но у него и в мыслях нет винить в чём-то детей младше него самого...       А вот у других гриффиндорцев подобные желания явно присутствуют, судя по настроению Оливера; теперь Невилл не сомневается, что тот определённо стал жертвой гриффиндорского самосуда. А что же Слизерин? Он быстро перебирает в голове знакомые ему фамилии, которые он слышал за годы обучения, и понимает, что Уилмотов среди них нет: даже если они и чистокровные, то на этом факультете Оливер всё равно чужак. Невилл всегда по большей части интересовался Гриффиндором, но он староста школы и не может не знать о настроениях на других факультетах; оттого ему известно, что слизеринцы, чьи родители были как-то причастны к Пожирателям — а таких всё же большинство, — держатся вместе, и хотя увлечений тёмной магией за ними не замечено, они редко впускают в свой круг посторонних и защищают друг друга, как могут. Таким образом у них есть шанс противостоять гриффиндорцам, а вот у одиночки-Оливера — вряд ли.       И, наверное, оттого он сейчас чувствует себя таким несчастным: изгой среди своих и объект для насмешек и издевательств для остальных. И теперь, когда всё становится очевидным, у Невилла есть выбор — правда, чужие слёзы, особенно если они детские, действуют на него как катализатор, и он, прежде чем всё обдумать, выпаливает:       — Если у тебя нет друзей, которым ты можешь довериться, то, возможно, я стану твоим другом? Обещаю, что я тебя не обижу.       — Ты это взаправду? — Оливер округляет глаза: теперь в них не недоверие из-за факультета и возраста, а настоящий шок: наверняка он не ожидал это услышать, как и Невилл, в общем-то, не ожидал, что не просто утешит плачущего младшекурсника, а предложит ему руку дружбы. Для кого-то эти слова ничего не значат, но Невилл умеет ценить такие вещи и не разбрасывается подобным. — Ты хочешь стать моим другом? — Голос Оливера звучит недоверчиво, и Невилл на миг отворачивается, вспоминая, сколько боли ему причинили слизеринцы...       Но вместо этого он вспоминает другое — как его самого распределили на Гриффиндор, и хотя в глубине души он был этому рад, поначалу ничего хорошего это не принесло. Он ведь и сам пережил издевательства — и пусть Гермиона и остальные пытались заступаться за него перед Малфоем и его дружками, это ничего не меняло, а самое главное — поделиться своими горестями ему было не с кем. Однокурсники-гриффиндорцы не гнобили его, но и особо не обращали внимание, не спешили звать в свой круг; изредка Гермиона или Фэй подсаживались к нему на уроках, но это было не то. До курса пятого, когда был создан Отряд Дамблдора, Невилл чувствовал себя невероятно одиноким, замкнулся в себе и перестал доверять окружающим — не потому ли он теперь протягивает руку дружбы Оливеру, памятуя о собственном таком похожем прошлом? Не надеется ли он теперь стать для него кем-то вроде Гарри — человека, которому Невилл когда-то открылся и не пожалел?       И если это так, то разве могут быть какие-то сомнения в правильности происходящего?       — Конечно, — решительно кивает Невилл, а затем протягивает руку, больше всего на свете ожидая, что Оливер её пожмёт, и когда это случается, он ощущает невероятное тепло на сердце.       — Спасибо, — впервые за весь этот разговор Оливер улыбается, и пусть эта улыбка пока несмелая, Невилл подхватывает её.       — Тогда вставай, — мягко распоряжается он и поднимается на ноги. — Сейчас я отведу тебя в твою гостиную, чтобы у тебя не было проблем, а завтра встретимся и поговорим, идёт?       — А ты точно-точно поговоришь со мной? — Оливер вновь смотрит на него с надеждой, перемешанной с недоверием, и Невилл всё понимает, поэтому уверенно отвечает:       — Клянусь гриффиндорской честью.       И когда они прощаются около стены-привратницы, у Невилла точно нет никаких сомнений: его разум ясный, а на сердце светло, ведь он, кажется, нашёл нового друга — а проблемы с доверием они как-нибудь решат.       Теперь пришла и его пора сделать невозможное возможным.