Когда-нибудь

      Он отворачивается.       Вглядывается в темную кромку леса, теряющуюся в чернеющем небе на горизонте, и молчит.       Гарри смотрит на него и думает. О том, что стена за спиной холодная, и что ветер неприятно задувает за ворот, морозя шею. О том, что Гермиона убила бы его за такие прогулки, воскресила и прочла лекцию о важности заботы о здоровье. О том, что завтра наверняка проспит и даже не будет чувствовать вину.       Но в основном, конечно, о том, что мечтает, чтобы он остался здесь еще ненадолго. Не ушел.       Стукается затылком о стылый камень, откинув голову назад, и глубоко вдыхает воздух. Холодный, свежий, такой свежий, что легкие сводит спазмом, а голова кружится.       После войны ему постоянно душно.       Люди и раньше давили, но тогда даже самая раздражающая толпа репортеров была... неодиночеством. Пусть и не совсем искренне, пусть и мимолетно, но всем этим людям было до него дело. Он отогревался от чулана под лестницей все эти годы, со всеми этими людьми, друзьями и незнакомцами. В какой-то момент Гарри почти поверил, что нормальный. В какой-то момент Гарри почти поверил, что имеет право быть счастливым.       А потом...       Толпа. Люди.       Эти слова потекли, окрасились темной кровью, бледно-синей кожей, пустым взглядом помутневших глаз. Хрипом и бульканьем разорванного горла.       Разорванного...       Гарри вздрагивает, покрываясь ледяными мурашками, и с нажимом проводит ладонями по рукам, обнимая сам себя, прогоняя дрожь.       Все позади. Все позади. Все закончилось.       Он выжил.       Десятки других умерли — да, но не на его руках. Они умерли, потому что Гарри не было рядом, потому что Гарри не смог защитить их, потому что Гарри не успел, потому что Гарри ошибся. Их убили за него. Их убили из-за него. Смерть каждого ложится печатью на грудь. Несмываемой, горячей. Ему больно, больно за каждого из них, но он знает, что их близким больнее, и ненавидит себя. Ему недостаточно больно. Недостаточно!       Но он... Он выжил.       Залил кровью дрожащие от ужаса ладони Гарри и выжил.       Вопреки всему.       Он стал для него воплощением жизни. Воплощением благородства, воплощением стойкости и силы. Гарри смотрел ненасытно, жадно, сходя с ума от желания коснуться синеватыми от холода пальцами его запястья.       Почувствовать пульс. Упрямый, упрямый пульс упрямого сердца, отказывающегося прекращать свой стук.       Гарри чувствовал пульсацию крови, вырывающейся из рваной раны толчками, своими ладонями. Гарри все еще чувствует ее — липкое фантомное ощущение преследует по ночам, и Гарри задыхается, на секунду забывая, что все получилось. Что он не умер.       Гарри вернулся на последний курс — больше потому, что хотел снова увидеть Хогвартс неразрушенным. И не мог упустить шанс увидеть его.       Гарри зарекся подпускать кого-либо к себе близко. Все еще... Все еще оставались Упивающиеся, пламенно желающие отомстить за смерть своего Лорда. Аврорат работал хорошо, хоть и торопливо, но они прятались столько лет, крысами забившись в самые дальние углы. Глупостью было бы считать, что получится поймать их всех так просто.       Гарри боялся. Ему казалось — еще хоть кто-то, и он не выдержит. Гарри не знал, что случится тогда. Не хотел узнавать.       Каждый, кто будет слишком близко к нему... Может стать мишенью.       Пусть уж лучше мишенью будет один только Гарри.       Иногда он думал, что был бы даже немного благодарен Аваде, брошенной ему в спину. Если только она все таки сработает... Ну, говорят же, что Бог троицу любит? Гарри не знал, что на этот счет думал Мерлин. Жаль.       — Планируете встретить рассвет здесь, мистер Поттер?       Голос вырывает из пелены мыслей — хриплый и каркающий. Наждачкой проходящийся по нервам.       Гарри улыбается. Не может ничего с собой поделать. Не может не улыбаться.       Очень глупо.       Гарри ни секунды не думает над вопросом, что ему задали. Вместо этого он думает — как-то совершенно внезапно, — о том, что ему не повезло так же, как Гарри. Что у него... Что Лили не выжила в ту ночь.       И ее смерть такой же печатью, меткой куда более уродливой и жестокой въелась глубоко в грудь, обняла сердце, выжигая на нем проклятие, выжигая обещание и клятву. Такой же печатью, как те, что прожигают грудь Гарри. Возможно, даже худшей.       Страшно ли ему?...       Едва не смеется над собой.       Не сейчас. Сейчас страшно одному только Гарри. А он стоит, разглядывая сумрак, будто действительно может что-то разобрать в этой мгле. Ночь безлунная, тихая, мрачная — совершенная, — и Гарри едва разбирает черный силуэт всего в трех шагах от него.       — Мистер Поттер.       Еще грубее, отрывистее, резче. Пробирает до последней жилки, и Гарри сглатывает, втягивая свежий воздух чересчур торопливо. Неловко кашляет, наклонившись вперед, оторвавшись от стены.       Только здесь, только с ним воздух на вкус как освобождение.       На спину ложится внезапно-теплая ладонь, и Гарри замирает, задыхаясь кашлем, но не смея двинуться.       Ладонь скользит по лопаткам, коротко, неуверенно, и тепло пробивает грудную клетку, пожаром охватывает горло.       Ч-черт...       Гарри поднимает глаза на него, окончательно потерянный, и видит саму жизнь. Мрачное лицо с глубокой складкой меж напряженно сведенных бровей, вечно недовольный изгиб тонких губ. Эти губы открываются медленно-медленно, и Гарри кажется, что он больше видит, чем слышит слова — так шумит в голове.       — Вы...       "Вы в порядке?"       "Вы идиот, Поттер".       "Вы должны сейчас же вернуться в свою гостиную".       — Вы совсем замерзли, Поттер.       Гарри глупо хлопает глазами, уставившись в одну точку, по счастливой случайности оказавшейся носом, так удобно маячащим прямо перед ним, и в голове щелкает запоздалым осознанием, что он слишком близко.       — Если вы не планируете провести завтрашний день на больничной койке, мистер Поттер, рекомендую вернуться в замок.       Вот это уже понятнее. Дышать становится как-то легче, но Гарри все еще, словно пойманный на мушку зверек, боится шевельнуть и пальцем. Может, он все же переохладился, и теперь бредит?       — Прошу вас, Поттер...       О, да, наверняка так и ес...       Теплая и узкая ладонь скользит вбок и ощутимо сжимает его плечо.       ..ть.       Гарри пораженно открывает рот, намереваясь что-нибудь сказать, но так и не придумав, что. Невероятно. Это все невероятно, но полное жизни тепло, ладони с длинными узловатыми пальцами — Гарри никогда бы не решился придумать такое. Даже бессознательно. Даже в лихорадке. Даже умирая.       Не дождавшись вразумительной реакции, он хмурится еще больше, досадливо дергая уголком губ, и как маленького ведет Гарри ко входу обратно в башню. Не решается достать палочку и наложить чары — пусть и безобидные согревающие. Гарри не в порядке. Он боится потревожить мрачные ассоциации.       Боится сделать хуже.       Если собирался доломать несчастного ребенка, не следовало и пытаться выжить. Просто истек бы окончательно кровью на его коленях, глядя в эти невозможно-зеленые глаза. Так просто... Вот только в этих глазах стоял такой ужас, будто умирал сам Гарри.       И снова не к месту проснувшаяся совесть не позволила скользнуть за край, как бы соблазнительна ни была мысль.       Клятва стала привычкой, привычка обратилась в потребность, и он сам уже не знал, когда это стало так важно.       И вот опять он берет в руки свою ношу, свое проклятие, раз за разом умирая от наглядной демонстрации слепого доверия мальчишки, избегающего даже лучших своих друзей столь виртуозно, что никто не может поймать Гарри вне классов.       Никак не может отвыкнуть не видеть ненависть и подозрение в изумрудах колдовских глаз.       Он не знает, что увидел в нем Гарри, какие навешал титулы. Как и не знает достоверно об остальных глупостях, заполнявших пустую черепушку студента. Все это время ему было достаточно знать, что это просто очередная чушь — пока чушь безобидна. В этот раз... В этот раз, возможно, стоило детально разобраться, что напридумывал Поттер. И, разумеется, разбить каждое из его лживых и пустых предположений. Обязательно. Когда-нибудь.