моя голубка

— Ваше Величество, что со мной будет, если я влюблюсь? — Коломбина на архонтовых коленях ощущается совсем невесомой; Царица же без и секунды промедления опускает холодную тонкую руку той на голову, аккуратно поглаживает по мягким волосам, разглаживая многочисленные белоснежные ленты. У архонта разве что взгляд смягчается и то ни для кого незаметно, глаза сужаются совсем немного так, будто она давным-давно ждала такой вопрос и наконец дождалась. — Не знаю, моя фея. Но ты ведь уже влюблена, что-то с тобой сталось? — предвестница резко и коротко вздыхает, едва вздрагивая непокрытыми от холода плечами. Пауза ни одну не тревожит, она здесь будто подразумевалась, архонт старается не касаться серебряной кожи, не морозить хрупкого излюбленного ангела. — Я чувствую себя так, будто медленно сгораю, но это так приятно, что из меня льются совсем старые песни, Ваше Величество, — реакции от Царицы не было, либо предвестница просто не могла видеть выражения ее лица. Но последняя абсолютно не чувствовала себя принятой, даже вернее сказать одобренной самой собой. Коломбина совершенно не могла прятать нутро от своего Бога, являла себя остатками разодранной небесами души Ее Величеству Царице, бывшему архонту любви. — Я не хочу Вас предавать этими чувствами.       Теперь реакция раздалась: Коломбина давно не слышала от Архонта смеха, но сейчас слабые, почти неслышные, даже беззвучные смешки, трещавшие как иней на стекле, приласкали ее слух, поглаживания прекратились, однако поднимать ее не спешили, поворачиваться было почти боязно и опасливо: третья понимала, что не выдержит разочарований в глазах архонта. Но спустя несколько минут тихий, но абсолютно крепкий голос раздался на всю тронную залу. — Даже если я не архонт любви боле, это не значит, что я смею заповедывать любовь даже тебе. Чувства не поддаются контролю, будь то злость, радость или любовь, а их сдерживание лишь разрушает, разрушает даже нас, тех, кому не так близки человеческие чувства. Пожалуй, единственный поглощающий меня вопрос состоит в том, кто смог привлечь твое внимание спустя столько веков? — Вы ведь сами мне говорили, что любовь не выбирает и ее нельзя направить, — предвестница осекает себя, действительно начав позволять себе многое; она делает рывок, дабы подняться, но мягкий жест удерживает ее на месте. Грудную клетку сдавливает морозом. — Споешь мне? Так, как из тебя льется песня. Я так давно не слышала твоих песен о радостях, голубка.

***

— Спой мне, моя фея.       Царица устало откидывается назад, упираясь громоздким украшением в высокую спинку трона. Холод от белого мрамора приятно расходится по шее и плечам, расслабляя утомленные мышцы. Хрупкая фигура вздрагивает совсем рядом, затягивая нежные высокие ноты, и песня эта еще большим холодом и трагизмом обвивает архонтово тело; обволакивает витиеватые ручки осязаемым инеем и поедает белоснежные высокие стены. Песня льется мягко, ласково втыкая маленькие иголки по всему пространству. Это почти ледяной гипноз, магнетизм скорби, месмеризм отчаяния. Всегда было секретом как песни без слов имеют такое влияние на всех вокруг, после предательства катастрофы все мелодии были элегиями к потерям и горестям. Каждый их слышавший чувствовал боль архонта даже спустя сотни лет и каждый их слышавший не выдерживал, расходясь слезами; выдержать песню до конца было почти достижением, так считали все придворные. Непередаваемое почти чувство самоуничтожения холодело в груди так, что разорвать себе легкие хотелось, и заткнуть наконец исполнителя. Песни вынуждали сердце рваться наружу и выуживали душу с одной целью — громко и протяжно выть о боли.

Царица слушала их всегда от начала и до конца.

      Они были то ли напоминанием о боли, то ли ее возобновлением — деструктивная памятка о том, к чему все это. К чему приходится заставлять страдать свой народ, к чему она лишила себя любви и к чему лишает других. Распорка незаживающих уже столетиям ран, чтобы обмывать своей морозной кровью все свои и чужие жертвы. Ради нового мира, возведенного на пепле истощенного старого.       Раньше, совсем давно, Снежная еще не знала о холодности своего архонта, когда всеобщим было только желание поскорее дождаться теплого лета, и не было никаких стремлений свергать небеса и когда костер сердец жителей Снежной горел ради их Архонта, а не ради войны, мало кто из живых это время помнит. Вот в те времена, когда маленькая фея, только согнанная на землю попала под крыло Ее Величества, и пела от отчаяния и боли кошмарные песни, напоминающие рванные вздохи перед смертью, тогда Царица слушать их не могла, ее пылкое нутро гасло о такие мучения, с которыми она никак не могла помочь.       А теперь она сама проходит через такие мучения, да и гаснуть уже практически нечему — разрывающееся от предательства и потерь сердце не сломается еще больше от страдания изгнания. Царица до того дня не понимала Коломбину в том, как можно держать траур веками, даже тысячелетиями, а теперь такое состояние кажется самым правильным и правым для нее, для них, для всех, кто лишился себя и свободы.       Коломбина никогда не рассказывала ей в деталях о себе, но с каждым днем сейчас Царица все больше и больше понимала о чем она. Из чего она строит себя и как ей больно даже дышать. Отвергнутые, покинутые, оставленные, с каждым новым именем напротив номера Предвестника Царица понимала, что она не сбивается с пути и заслуженно идет к отмщению.

Даже если оно разрушит ее саму.