odeur acidulée de whisky.

      В тёплом помещении сходит на нет звон пустых бокалов, прежде наполненных крепким алкоголем. Впрочем, его запах продолжает витать в воздухе, пьяня засидевшихся дотемна гостей. Один из них — семнадцати лет мальчишка — встаёт с высокого стула, но на ногах держится уверенно, будто и не пил вовсе.       "И как ему только наливают…" — не в первый раз думает сидящий рядом мужчина, смеряя взглядом полупустую бутылку сорокоградусного виски. Из-за его спины выглядывает третий, удивляясь: — уже уходишь?       — Ухожу, — Осаму по-лисьи хитро улыбается, поправляет съехавшее с плеч пальто. — Ты знал, что исполнительный комитет работает без выходных? — он не упускает возможность пожаловаться, даже услышав положительный ответ, а потому продолжает, наигранно вздыхая, — Мори-сан совсем о нас не заботится…       После такого заявления Анго дёргает плечом, не понимая, как пареньку хватает смелости на что-то столь провокационное. — А должен? — в ответ Дазай только смеётся, уже собираясь подняться на улицу.       — До скорого, — бросает Ода вслед, приподняв голову с барной стойки и проводив взглядом отдаляющийся силуэт.       Теперь в стенах бара окончательно устаканилась тишина. Обычно Дазай уходит последним, до первых рассветных лучей снабжая разговор новыми, порой понятными лишь ему одному темами. К слову, по этой причине те часто разворачиваются в полноценный монолог, а Осаму вместо ответов довольствуется одобрительными — или же возмущёнными, если брать в расчёт Анго — взглядами. И ведь мальчик, благодаря своему удивительному обаянию, умеет увлечь, заставить остальных слушать и принимать во внимание почти что любую сказанную им ахинею.       Возвращаясь к его друзьям, Сакуноске, обождав пару молчаливых минут, задаёт до желания улыбнуться глупый вопрос: — ты любишь собак?       Теперь без того хмурый юноша напротив погружается в мысли и выглядит так, словно в данном им ответе будет содержатся, по меньшей мере, истинный смысл жизни, — мне нравятся овчарки.       — Овчарки… Что скажешь об остальных?       — До них мне нет никакого дела.       — Выходит, собак ты не любишь? — озвучивать ответ нет надобности, а спорить и вовсе желания нет — Осаму вот тоже не любит… — Ода вновь уходит в раздумья, на этот раз решая вопрос: "а любит ли этот самый Осаму хоть что-то?" Или даже кого-то, если крупно повезёт.       — А ты любишь? — на удивление заинтересованно звучит елейный тембр, в момент пока его обладатель осматривает собеседника. Должно быть, последний изрядно устал (или тому послужила пара выпитых немногим ранее стаканов), иначе как объяснить причину внезапной сонливости? Одасаку тем временам старается всем своим видом изобразить полную погружённость в разговор, но затуманенный, рассеянный взгляд слишком сильно выдаёт.       — А как не любить? У них такие глаза… Но мне больше нравятся кошки, — здесь он задумался, с трудом вспоминая причину любви к хвостатым, — у них тоже глаза красивые.       — Не люблю кошек, — взгляд упал на таяющий в стакане лёд, будто в сказанном есть что-то постыдное и неправильное, — они ведь бесполезные.       — Как же так, ни кошек, ни собак… Не всё ведь должно пользу приносить, — по-доброму, но с укором замечает Ода. В иной ситуации обязательно пропустил бы мимо ушей, не особо настаивая на своём мнении, но высокий градус не щадит даже его стойкий организм, вытягивая непривычно развязные слова, — вот какая польза в том, что мы с тобой здесь сидим?       — Брось, это другое, — Анго отмахнулся от вопроса, словно от назойливой мухи, тут же на время замолкая. Сакуноске за это время успел прочесть этикетку с какой-то бутылки, различая текст на удивление чётко, спросить о напитке у бармена и записать крупным, неровным почерком на лежащей рядом салфетке: "попробовать джин". Последний иероглиф выходит совсем уж корявым, Анго решает продолжить разговор, — хотя ты прав. Кошки бывают красивыми.       — Во-от, — тянет Ода с хрипотцой, расплываясь в тёплой улыбке, а когда разговор не получает продолжения, находит нужным рассказать что-то самостоятельно, — Я недавно видел кота… белого такого, чистого, и с серыми пятнами… Погоди, — мужчина, убеждаясь, что в словах он не силен, вновь тянется за потрёпанной салфеткой и синими чернилами выводит на ней очевидно кошачий силуэт, выделяющийся разве что слишком короткими для обычных дворовых прохвостов лапами, — и вот так… — шепчет он, добавляя на хвост несколько полосок и сразу цокая, мол, теперь непохоже. Продолжает в таком же недовольном тоне:       — Смотри.       — Милый наверное.       — В порту сидел, может, живёт там, — слегка заторможенная речь вызывает у Сакагучи улыбку, ведь на смех после долгого вечера вовсе не осталось сил. Слишком уж эта безмятежная после ухода Дазая обстановка расслабляет. А спиртное подобное настроение только подпитывает. — Хочешь сходить? Мы здесь засиделись.       — Давай лучше, — пара мгновений уходят на анализ всех предстоящих миссий и возможных сверхурочных в попытке выделить время на встречу. Сразу отметаются выходные, ведь те всегда под завязку заполнены отдыхом, что в идеале далёк от пеших прогулок, — в четверг. В семь вечера, южная часть порта. Идёт?       — Идёт.       Юноша тянется к сумке — хочет достать записную книжку, ведь прекрасно понимает, что завтра едва ли об этом уговоре вспомнит. Он не привык проявлять непунктуальность и уж тем более позволять себе откровенное хамство в виде игнорирования обговорённых планов (пусть те и родились в нетрезвом состоянии). И, признаться, он точно не потерпит такого от остальных, так что попутно записывает все детали встречи на и без того потрёпанную салфетку, пару раз стуча по ней указательным пальцем и предостерегая: "не забудь".       Убрав блокнот обратно, на его место Анго достаёт плёночный фотоаппарат. Тот выглядит новым: ни одной царапины на линзе, сам корпус ещё не потёрт от частого использования. Сразу и не скажешь, действительно техника новая или причиной хорошего состояния служит бережное отношение владельца, что всем или, по крайней мере, большей части людей представляется человеком до неприятного идеальным, правильным и скрупулёзным. Список черт сродни этим можно продолжать бесконечно долго, и отчасти он даже правдив, если говорить о поведении Сакагучи Анго среди высокопоставленных коллег и прочих подобного рода людей.        Но друзьям он открывается чуть больше. На одного из них прямо сейчас собирается потратить дорогостоящую плёнку кодак, думая про себя: «какая глупость», а вслух произнося: — сфотографируемся? Мы ведь впервые вдвоём, пускай Дазай-сан позавидует.       Сакуноске с трудом сдерживается, чтобы не начать утверждать, что по отношению к другу, коль тот и стоит по рангу куда выше тебя, соблюдать формальности обращения просто-напросто нелепо. Позже он всё-таки осознаёт, что в этом вся натура его знакомого. В этой излишней учтивости и строгости. — Чему же тут завидовать?       Юношу безобидный комментарий почти что огорчает, — тому, что с ним мы о кошках не говорим, — замечает он с хмельной улыбкой, которая не оставляет у Одасаку ни одного вопроса, напротив, настраивает на нужный лад — так что?       Замечая вдумчивый кивок, Анго всё-таки тянется за камерой, после аккуратно снимает крышку с объектива и, захватывая в кадр острые черты профиля, настраивает резкость. Говоря по секрету, в этот момент он уже успел сделать снимок и сразу же об этом пожалеть, ведь щелчок вспышки не услышал бы только глухой, коим Ода всё же не был.        — Я случайно, — неловко врёт Сакагучи, удивляясь тому, что столь глупое оправдание действительно работает, а хмурый взгляд друга заметно смягчается. Тем не менее, удалять снимок совсем не хочется.       Дело за малым: найти, куда поставь камеру и, очевидно, сделать фото. Первую проблему решает бармен, по совместительству являющийся владельцем всего заведения. Он любезно соглашается сделать несколько фотографий, а минут через пять — почти всё это время Анго решал, в какую руку взять стакан — отдаёт камеру обратно, возвращаясь к пересчёту кассы.       — Ну что там? — интересуется Одасаку, наклоняясь чуть ближе и стараясь разглядеть небольшой экран фотоаппарата. Несколько неудачных снимков вызывают у него улыбку, что сидящего рядом заставляет негодовать и пролистывать такие кадры быстрее. Но один из последних, к счастью, оказывается практически идеальным, — ты можешь его проявить?       — Могу. Нужно будет зайти в студию… Отдам как раз в порту.       — А вообще, — перевёл тему мужчина, думая, что в том не будет ничего странного, — мы хорошо сидим… Обычно ты ведёшь себя иначе.       — Обычно меня выводят из себя, — парирует Сакагучи с ухмылкой.       А после тянутся минуты, незаметно складываются в пару лишних часов, и остаются воспоминаниями о глупых разговорах про фазы луны и приближающуюся зиму. Последнее в частности волнует Анго, ведь он, к удивлению Сакуноске, просто ужасно не любит холод. По тому, как в заморозки юноше удаётся с гордо поднятой головой ходить в лёгком пальто, этого и не скажешь.       Одасаку же, как выяснилось из беседы о космосе, всерьёз верит в гороскопы. Услышав о том, Сакагучи пришлось скрывать чуть пьяный смех, стараясь ненароком не задеть приятеля.       Расходятся они, должно быть, в третьем часу, в девятый раз за вечер опустошая штофы. Первым уходит Анго, несмотря на усталось выглядящий непривычно счастливым: ему, наконец, удалось принять участие в диалоге, которое до того момента бывало лишь косвенным. Нередко он чувствовал себя лишним в компании исполнителя и шестёрки.       Сакуноске не спешит покидать ставший вторым домом люпин. Он с трудом читает свои же каракули с измученной салфетки, а уже через пару минут наслаждается можжевеловым послевкусием джина, отмечая, что тот впечатляет его даже больше привычного виски. Начиная с такого, казалось бы, пустяка, он ещё многое в жизни пересмотрит.       Пересмотрит решения и приоритеты, задумываясь о доселе не волнующем.