Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца

      Свежая кровь оглушает.       Он идет на запах. Зверь внутри ворочается, урчит утробно. Человек приказывает ему – как приказывал три года.       – Лёва!..       Глаза – наверняка уже алые – расширяются в ужасе. Эт-то лёвина кровь?..       Игорь пытается не пустить его дальше. Он бы еще танк на полном ходу попробовал остановить.       – Игорь, святую воду, быстро! – зверь рычит, норовя вырваться из глотки, но человек вкладывает в рычание слова, которые считает нужными. – Да быстрее же, я хоть на нее отвлекусь!       Корзухин наконец отцепляется от него, лихорадочно роется в чемоданчике доктора. Валерка ловит левой рукой брошенный пузырек и, оттянув ворот футболки, сжимает до хруста. Рычит вновь – теперь уже от боли. Пар от него валит, как от закипевшего чайника.       Но теперь он наконец может склониться над Лёвой, распластанным на столе. Левый бок распорот, лужа крови, голова набок…       Горло распорото, светлые косы разметались, голова набок, детские классики залиты кровью…       – Пульс слабый, – рука Валентина Сергеевича, прижатая к лёвиной шее, дрожит, – в больницу его срочно! «Скорая», «скорую» вызывайте!..       – «Скорая» не успеет, – говорит чей-то знакомый голос, и Валерка дергается. Поднимает голову. – Он уже очень близко ко мне, Валер.       – Я же тебя прогнал, – выдыхает Валерка, глядя на призрачный силуэт Дениса. – Я же сам теперь…       Денис кивает:       – Сам. Но здесь того и гляди будет еще одна смерть, а твое сердце гремит так, что и мертвого разбудит. – И грустно улыбается собственному почти каламбуру.       – Я уже потерял тебя, потерял Настю, – пересохшие – от жажды крови, от ожогов на груди и от боли, раздирающей небьющееся сердце – губы еле размыкаются. – Я не могу еще и его потерять!.. Но я не хочу кусать, слышишь – не хочу!! Ты же знаешь, что за этим последует.       Риту, кажется, тошнит. Игорь, кажется, рванул вызывать «скорую». Валентин Сергеевич рвет на себе рубашку и сооружает повязку прямо поверх заляпанной кровью лёвиной футболки.       – Мой младший брат всё такой же упрямый, – мертвые глаза Дениса теплеют на мгновение. – Тогда тебе придется довериться советской медицине. «Скорая» не успеет, но можешь успеть ты.       Валерка хмурится. И в следующую секунду хлопает себя по лбу. Он так привык видеть в своем положении только минусы, что совсем забыл о плюсах.       Он едва не хватает Лёву на руки – совсем как Риту недавно, но в памяти очень к месту всплывает теория с военной подготовки. «Раненого нужно уложить на твердую ровную поверхность, зафиксировать на самодельных носилках».       Пряжка ремня противно звякает о металлический стол.       – Ты сдурел, Лагунов?       Руки лихорадочно дергают ремень из джинсов одним движением. На дурацкие вопросы отвечать некогда.       Короткий, зар-раза!..       – Я «скорую» выз… Валер, ты что делаешь?!       Пытаюсь не повесить на шею еще один труп, Горь-Саныч. Уж ты должен понимать... Если для этого придется стащить ремень с собственного преподавателя – переживу как-нибудь. И округлившиеся глаза Риты – тоже. После застывших глаз Анастасийки это последняя из забот.       Два ремня позволяют зафиксировать Лёву подмышками к ножкам стола. Теперь не свалится.       – Лагунов, что за кружок юного бдсмщика?       Валерка поднимает стол с лежащим на нем Лёвой.       – Я буду вместо «скорой». Иначе не успеем. Опять.       С осторожностью протискивается сквозь узкую дверь гаража – как только заносили сюда этот стол? Влажный ночной воздух ударяет в лицо. Валерка надеется, что обилие кислорода пойдет Лёве на пользу.       Что ему остается, кроме надежды?       Мокрый после дождя асфальт блестит в свете фонарей у обочины. Деревья сливаются в сплошную черную стену. Редкие машины сверкают фарами, кто-то сигналит. Да уж, школьник, несущийся со столом шире себя самого, на котором лежит истекающий кровью другой школьник – зрелище не то чтобы частое.       Валерка надеется, что водитель спишет всё на усталость от долгой ночной дороги. Свернуть в лес, под спасительную тень деревьев он не рискует – боится заблудиться.       Кеды едва касаются асфальта. Глаза зверя сканируют дорогу на десятки метров вперед – только споткнуться сейчас не хватало. Он никогда так не бегал – ни человеком, ни вампиром. Но должна же его вампирская сила кому-то принести пользу, а не…       Почему-то вспоминается песня про орлёнка.       Не хочется думать о смерти, поверь мне,       В шестнадцать мальчишеских лет.       Ни Насте, ни Лёве даже шестнадцати не исполнилось.       – Лёв, – шепчет Валерка. Кожу на груди нещадно дерет от ожога, от прижатого края стола. Но боль отвлекает зверя внутри. Боль отвлекает от осознания, что, если бы не он, Настя бы сейчас смеялась и смешно встряхивала косичками. И смотрела бы на него так, как умела только она, удерживая человека от прыжка в объятья зверя. – Лёвка, хоть ты не бросай меня… орлёнок, тебе ж летать и летать еще…       Лёвины глаза закрыты. Впрочем, будь они открыты, было бы хуже. Вампирским чутьем Валерка безошибочно чует, что всё еще несет раненого. Он никогда не забудет этот переход на Насте – как сладкий одурманивающий запах сменился мертвечиной. Тело еще хранило живое тепло, блеск в замерших глазах не успел угаснуть – а зверь уже взвыл, кривясь от крови, которую сердце больше не толкало по венам и артериям.       А следом взвыл человек.       Навеки умолкли веселые хлопцы,       В живых я остался один.       А он сможет бежать еще быстрее?..       Замелькали серые и красные пятиэтажки, закрытые на ночь двери магазинов. Город. Плохо. В городе и ночью полно людей.       С трудом он выдергивает из кармана носовой платок, прокусывает в нем две дырки для глаз и накидывает на лицо. Будто банк грабить собрался.       До первой городской больницы осталось три улицы. Две. Поворот. Надо сбавлять скорость.       Валерка бережно опускает стол в паре метров от больничной двери и вышибает ее с ноги, снося с петель рассохшуюся древесину. Догадывается сдернуть платок с головы в карман, прежде чем заорать, пугая медперсонал и больных в палатах:       – Хирурга сюда! Мой друг умирает, его собаки порвали!..