Теория и практика малой науки

***

      Гриши из Второй армии рассаживались за столом.       Неслыханная удача.       У него ещё ни разу не было гриша в таком кафтане из костяной ткани. Как же она должна была гореть — долго. И гриш, гриш в ней должен был гореть наверняка — ве-ли-ко-леп-но.       — Демьян, спускайся.       Он послушно спустился и сел рядом с маменькой.       Сдерживаться и не думать. Не представлять, как вспыхивают их кафтаны, и огонь от одного его желания разгорается сильнее, и плавится уже сама плоть, обнажая ценные для маменьки кости. Кости двоих в красном, сердцебитов, вряд ли отличались от костей остальных гришей, но вот третий…       — Позвольте ещё раз высказать благодарность за визит, генерал Кириган. Это большая честь для нас.       — Будет вам, князь. Это я должен благодарить за гостеприимство. Мы так неудачно задержались в дороге. Если бы не вы, ночевать бы нам в поле.       — Что вы, генерал…       — И всё же, князь…       Скучно-скучно-ссскуч-чно. Пустые разговоры не отвлекали.       Он посмотрел через стол. Офицер Первой армии. Сердцебит и…       Маменька говорила не думать. Но как не думать о генерале Второй армии, который сидел по правую руку от папеньки? Этот гриш управлял тенями — не было больше таких. И горел, наверняка, тоже по-особенному, и…       Демьян почти застонал в голос от непрошенных мыслей, но маменька больно сжала колено. Помогло.       Вот только сидевший напротив сердцебит теперь смотрел прямо на него.       — Не беспокойтесь, господин Каминский. Демьян немного… болезный, — быстро сказала маменька. — Но он совершенно не опасен. Просто… с особенностями.       Гриш ответил вежливо:       — Понимаю.       Не понимал. Сердцебиты были глупы. Сердцебиты лишь слушали чужие сердца — слабые сердца, которые так легко было сжечь. Но это было хорошо — что не было тех, других. Инфернов.       Их он видел только издали. Инферны тоже были глупы. Но сильны. Вместо того, чтобы отдавать огню больше — отдать ему весь мир, ведь могли бы — они управляли им, гасили, подчиняли, удерживали, и это было омерзительно и страшно. Нет, хорошо, что не было инфернов.       Он крупно вздрогнул, и в этот раз маменька коротко посмотрела на него. Начинала сердиться.       Но когда он приносил ей ещё горячие кости, она его хвалила. Шухан брал всё, а отдавал деньги и лично маменьке — chi-tang. Chi-tang, в котором были кости и кровь гришей, делал её кожу снова молодой. Зачем — маменька выглядела превосходно. Хотя, может, поэтому и выглядела. Но почему нельзя было просто…       Просто сжигать. Окрестные деревни, случайных бродяг, сулийских контрабандистов.       Нет, нельзя, совсем нельзя. Сулийцы привозили гришей. Но обычно всего лишь детей.       Детей Демьян не любил — сгорали они очень быстро, не доставляя никакого удовольствия. То ли дело взрослые… Ох, взрослые — да.       Но маменьке было всё равно. Для обновления годились все. Папенька не одобрял. Демьян бы хотел, чтобы папенька убедил маменьку. Немного костного порошка было ерундой, но нужна была кровь, много — и маменька требовала, чтобы гриши не были под сонным зельем. «Чтобы потоки из их ядра, — говорила она, — просачивались в кровь». От-вра-ти-те-ль-но. Он должен был ждать, пока гриши истекали кровью, и только потом, только тогда можно было их наконец сжечь.       Но маменька повторяла: «Демьян, ты гриш, ты проживёшь долгую жизнь. А мы с отцом люди, наши тела стареют. Понимаешь?». Понимал. Но злился. И всё же оставался с маменькой, когда в своей комнате она рассыпала толченую смесь костей, табака и юрды в причудливые узоры на полу. Она просила, чтобы всё медленно тлело, и полной грудью вдыхала дым. И вот в такие моменты было хорошо: всё так причудливо со-че-та-лось, ведь огонь объединял всё.       Юрда и кости. Обновление изнутри. Юрда затуманивала ей рассудок, но маменька была счастлива. Она молилась шуханским богам. А потом просила отвернуться, и раздевалась, и зачерпывала чёрный порошок. Но Демьян сбегал — не хотел слышать её стоны. И в золе совсем не оставалось огня.       Если бы только можно обновлять тело маменьки как-то иначе. Тогда он мог бы просто смотреть, как горят тела. Чистый огонь. Только он — и огонь.       — …отрадно слышать, генерал! В наших владениях в этот год тоже благословенное затишье. Юг спокоен, как никогда.       — Если бы не пожары, — заметил до того молчавший сердцебит. — Верно?       Пришлось прислушаться. И поймать на себе осуждающий взгляд папеньки. А что тот хотел? Месяц! Cулийцы не появлялись целый месяц. Да, он сбежал. Ему нужен был огонь, и всё одно, какой. Но отец не понимал. Не то что маменька. Они долго ругались в тот раз. И теперь каждую ночь приходилось проводить взаперти.       — Вы о них слышали? — маменька всплеснула руками. — Ужасное горе. К счастью, всего пара домов, и мы…       — В нескольких деревнях, если не ошибаюсь.       Какой неприятный сердцебит. И всё-то знает.       Нет. Не знает. Ему никогда не понять, что такое пламя. А значит, он не знает ничего.       — Не ошибаетесь, — разволновался отец. — Но, право слово, мы не думали, что новости об этом дошли до самой Ос Альты.       — Пётр из Сикурского гарнизона, — улыбнулся генерал. — Да вот и майор Мартынов с благодарностью говорил о вашей помощи.       Офицер Первой армии неловко кивнул.       И ладно, маменька запретила подмешивать сонное зелье столичным гришам, но этот — этот мог бы гореть в его каменном подвале уже сегодня.       Как же этого хотелось. Не-вы-но-си-мо. Зуд нарастал.       — Но это наши местные дела, — сказал папенька, подлив гришу вина. — Если я могу спросить, как Шухан, генерал? Какие-нибудь особенно интересные новости?       — Ничего стоящего упоминания, князь. Скучнейшая политика.       — Но без курьёзов не обошлось, — Каминский усмехнулся. — Если позволите, мой генерал. Jih-in.       — Полагаешь, это будет уместно?       — Не каждый день они отчаиваются убить вас настолько, что обращаются за вашими костьми напрямую.       — Спросили, не готов ли я отдать хотя бы одно ребро — простите за подробности, княгиня — ради jih-in, их нового настоя. Утверждают, что нашли секрет бессмертия.       — Не может быть.       — Я тоже так сказал, — гриш неопределённо махнул рукой. — Но им попалась рысь-усилитель старше ста лет. Если перевести это в человеческую жизнь…       Невероятно. То, что этот гриш говорил.       — Они смешали её кости с нашими и кровью алкемов. Но раствор не сцепился. Шуханцы суеверны, упорствуют, что ингредиентов должно быть лишь два — кровь и кости, — гриш отпил ещё вина. — Хотели попробовать кости гриша-усилителя.       — А такие бывают? — почти шёпотом спросила матушка.       — Генерал — живой усилитель, — усмехнулся Каминский. — Можете представить себе моё изумление, когда…       Шумело в ушах.       Кровь алкемов — не проблема, но гриш-усилитель…       Вот он, сидит здесь, и в его костях бессмертие для маменьки.       Всего один настой.       И сам он будет свободен, не будет больше обновления. Будет только огонь.       Маменька была бледна и на гришей больше не смотрела.       Неужели она не позволит…              Маменька не позволила.       Они сильно повздорили, но — снова каменный подвал, и снова узкая щель окна. Кромешная тьма. Никакого огня. А ведь он лишь хотел как лучше. Кости всего одного гриша. Ещё не поздно принести ещё вина, усыпить…       Ну как же так, маменька?       Что-то с грохотом лязгнуло о камень.       Не может быть. Он подошёл к двери, толкнул и… Она поддалась. Рассечённый надвое замок лежал на полу.       Сердце бешено заколотилось. Святые? Или те шуханские боги, которым молилась матушка?       Нет-нет-нет, всё неважно. Это был Дар. Знак. Он справится с теми тремя и без сонного зелья. Поджечь руки, потом — остальное. Вскипит кровь, и всё закончится.       Лестница из подвала вела во двор. Идеально. Со двора можно было попасть в гостевое крыло. Нужно лишь было дождаться, пока потухнет свет, и…       Их окна были уже темны.       От предвкушения затряслись руки. Шаг. Ещё один. Ещё. Ближе.       Движение.       Он обернулся — из ниоткуда, из тени выходил этот гриш, чьи кости…       Откуда — неважно. Он сам шёл навстречу огню.       Уличные лампадки у садовой дорожки отозвались — и огонь лёг на ладони, взметнулся столбом, расплескался по земле и стенам, ринулся вперёд. Мгновения. Этот гриш ничего не успе…       Но огонь застыл.       И сердце — сердце тоже пропустило удар.       Его огонь застыл ровной стеной. Пламя ему больше не принадлежало. Он его не чувствовал. Совсем.       Больше не было огненного смерча.       Подкосились ноги, помутнело в голове.       Земля. Теперь он лежал на земле.       К нему подходил тот сердцебит из Сикурска, но в его ладонях был…       Огонь.       Его огонь.       Невозможно. Обманули. Не сердцебит — инферн. Проклятый инферн.       Если бы он знал, он бы отравил. Насмерть. Там же, за ужином.       Его огонь. Он забрал. Как. Посмел.       Из дома доносились крики. Обрывки разговоров.       Всё было таким… мутным.       — …прошу вас, генерал. Он же гриш. Ваш гриш. Возьмите в Малый. Он…       — А почему бы ему не сгореть вместе с вами в этом поместье? Пётр прав, пожары в ваших краях не редкость.       — Генерал…       — Да не волнуйтесь вы так, княгиня. Будете висеть на Дворцовой площади. Господин Мартынов вас проводит. Полагаю, дознаватели уже ожидают.       Огонь не откликался. Совсем. Он был так близко — но не откликался ему.       — Демьян…       — Как вы верно заметили, он гриш, так что его я казню лично. В Ос Альте. На ваших глазах.       Приближались шаги.       Но — не огонь. Огонь не возвращался. Его огонь был у того гриша.       — Знаешь, что самое отвратительное? Сквозь забытье он услышал голос Каминского.       — Удиви, — инферн.       — Я был прав. Когда говорил, что ему наплевать и на мать, и на смерть. Тошно ему только от мысли, что он больше никогда не увидит огонь.       Неужели правда.       Неужели он больше никогда не увидит, как горит мир. Неужели…       Щелчок пальцев.       Тьма.