I miss you more than life

      Прости, мама, я не стал твоим лучшим сыном. Ты всегда учила меня тому, как важно найти своего человека. Как важно кого-то любить. Ты говорила, что нужно держаться всеми руками за того, кого выберет сердце. И я полюбил, мам. Мне казалось, я так дорожил им. Казалось, так крепко держался. Но он все равно ушел. У меня его отняли. И ты никогда не говорила, что любить так больно, не научила отпускать любимых. Я не виню тебя, мам, я бы все равно не выучил этот урок. Я не могу его отпустить. Я не хочу его отпускать. Знаешь, мам, он любил людей совсем иначе. Совсем иначе смотрел на жизнь. Она никогда не была к нему справедлива, но он все равно благодарил ее. У него никогда не было ни семьи, ни детства, и я так хотел сделать его счастливым. Он так этого заслуживает, мамочка. Заслуживал. Заслуживал, Чимин. Его больше нет. Я не сберег самого лучшего человека в своей жизни. Я должен был его уговорить, удержать… все что угодно, лишь бы он остался. Но я не смог. Как я жалею, мамочка… если б ты только знала… Мне так больно, мам. Так плохо. Он мне снится. Каждую ночь он приходит и молча на меня смотрит. Он чего-то ждет, а я не понимаю. Может, ты ждешь меня, Гук? Я так хочу к тебе.       А в Сеуле зима давит равнодушием серых стен и серостью равнодушных людей. В холодном городе меня никто не ждет. Больше.

***

      Прости, мама, твой сын сегодня пьян. Сегодня ровно месяц, как я остался совсем один. Вот уже тридцать дней, каждую ночь я не знаю куда себя деть. Весь день я стараюсь ни о чем не думать, максимально уставать на съемках. Мое тело ноет от изнурительных нагрузок. Это тяжело. Но еще тяжелее ночью, когда ноет душа. Он всегда приходит ко мне ночью. Иногда он просто молчит и смотрит на меня. Иногда злится, но, неизменно, не проронив ни слова. Я читаю все в его глазах. Он на меня обижен. Сегодня я был на его могиле. Впервые. Я все тянул с этим — думал, сердце разорвется, когда увижу. Но я ничего не почувствовал. С могильной плиты на меня смотрели его глаза, а я просто хотел забрать эту фотографию домой. Она туда совсем не подходит. Они все продолжают говорить, что это Чонгук, что мне нужно перестать искать правду. Но мне даже не показали его, не вернули никаких вещей.  Так почему я должен верить? Знаешь, мам, я  все еще жду, что вот-вот откроется дверь и войдет Гук. Как всегда, в своей черной футболке и с хаосом на голове. Он снова разляжется на постели в джинсах. Я буду ворчать, а он снова начнет мне говорить о том, как это важно жить так, как тебе хочется, без идиотских правил. Ну, почему же ты не приходишь, милый? Давай же. Уже ведь поздно. И я так жду тебя. Я люблю тебя, мой Чонгуки.       А в Сеуле уже ночь. И желтым окнам все равно на тех, кто мерзнет на улице. Продрогшим сердцем не найти теплых рук. И я держусь. Крепче.

***

      Мам, прости, я не помню, когда ел в последний раз. Я не знаю, кому это нужно. Воздух больше не лезет в легкие. Я так устал, мама. Мое сегодня так похоже на вчера, а вчера так похоже на ад, что я уже не жду завтра. Эту боль никто не слышит, но она кричит. С каждым днем все громче. Я тону в воспоминаниях. Захлебываюсь тоской. Его нет рядом, и эта пустота сводит меня с ума. Иногда мне кажется, что я слышу его голос. Его тихие шаги у порога. Он ведь и раньше пропадал подолгу. Но всегда возвращался. Знаешь, мам, я все еще жду его. Варю ему кофе. Вчера купил эти дурацкие шоколадные шарики. Никогда не понимал, как он может их есть… А он только щурился чуть злобно и говорил, что плебеям никогда не понять истинного вкуса пищи богов. Гребаные привычки. Гук, пожалуйста …       А в Сеуле ветер треплет провода, царапая небо обнищавшими кронами полумертвых деревьев. Вопросы остаются полуоткрытыми, без ответов. В пепел выжигаю душу сигаретой. Снова.

***

      Прости, мама, но сегодня я проведу черту. Ты не можешь меня осудить, я честно пытался жить. Но я больше не выдерживаю. Сорок семь с половиной дней одиночества - мой личный предел. Мне бы хотелось написать тебе, что мне уже легче. Что не так давит. Что я взял себя в руки, и осознание его отсутствия больше не рвет мне сердце. Но, мама, я так и не научился тебе врать. Прости. Я давно уже умер. В ту самую минуту, когда его сердце остановилось, мое, должно быть, остановилось следом. Ни кем не замеченным. Неоплаканным. А дальше лишь моя инерция…       А в Сеуле зима предательски укрывает до тошноты белым покрывалом так по-честному грязные лица улиц. Приторно счастливые люди прячутся в домах от стужи. А я весь наизнанку. Простужен. Страшно…  — Чимин-а, где ты? — Гук, я уже бегу, я опоздал, прости, знаю, ты уже давно ждешь. — Где ты? — Я на вокзале. Запутался в коридорах, прости. Но теперь все хорошо, я скоро буду с тобой. — Куда ты спешишь, милый? — К тебе, я и так слишком задержался. — Остановись! Меня там нет, глупенький! Разве не знаешь? Нам еще слишком рано... — Тогда, где же ты, Гук? …Что мне делать? — Вспомни, что обещал мне, родной, и дышать станет легче. Сдержи свое слово - и я сдержу свое. Клянусь. Распахивает глаза. Свет больно бьет по зрачкам. Сердце в районе горла. Его шепот все еще звенит в ушах… — Доктор, пациент приходит в сознание.

***

      Прости, мам, я давно не писал тебе. Не хватало смелости снова расковырять раны. Хотя они так и не затянулись. Время - херовый доктор, знаешь? Вот уже четыре дня, как меня выписали из больницы. А я не знаю, что хуже — каждый день видеть накрахмаленные выглаженные халаты и такие же лица людей, что так старательно вырывали меня из рук смерти, или снова оказаться в этом аду. Где тишина громче крика. И все о нем. О нем. Он ведь все еще здесь, мам, - прямо под ребрами. В каждом моем вдохе. В каждой моей мысли. Мне стыдно, мама… Я знаю, что ты не спала по ночам, молясь о моем здоровье. Я знаю, что папа продал свою любимую машину, чтобы оплатить больничные счета. И мне так стыдно. Так много всего, что мне хотелось бы исправить, мам… Вы вложили в меня всю душу. Вы дали мне столько, что и двух жизней не хватило бы, чтобы вернуть. И, если существует следующая жизнь, я хотел бы снова  родиться вашим сыном. И я бы стал гордостью для отца. И я бы стал твоей опорой. Провел бы всю жизнь возле вас, чтобы ты всегда улыбалась, и у папы не болело обо мне сердце. Но сейчас я слишком слаб, и я не знаю, хватит ли мне сил когда-нибудь, хотя бы снова смотреть вам в глаза прямо. Прости, мам, но эту жизнь я до дна подарил ему. Я проживу ее только с ним. Я проживу ее для него. Не потому что хочу жить, а потому что не могу умереть. Я обещал его ждать. Он этого хочет. И я дождусь нашей встречи, где бы она ни случилась.       А в Сеуле мороз разрисовывает окна рваным кружевом пустых иллюзий. С издевкой рассказывая полузабытые полупридуманные истории тех, кто когда-то был счастлив. Моей истории там никогда не будет, а чужим я чужой. Больно.  — Чимин-а, что ты делаешь? Хосок сидел на подоконнике на кухне, не сводя внимательных глаз с хозяина квартиры. — Варю кофе. — Чимин даже не обернулся. — Ни ты, ни я не пьем кофе, зачем ты...? — Это просто кофе, хен, — парень, наконец, выключил плиту и переставил турку, бросая немного обиженный взгляд на друга, — Не смотри так, я не сошел с ума. — Чимини, послушай, — шатен спрыгнул с подоконника, вплотную подходя к блондину, который теперь заталкивал хлеб в тостер, — ты не можешь так больше продолжать. Его больше нет. Рука с хлебом замирает прямо в воздухе, и Хосок берет ее за запястье, разворачивая друга к себе. — Он не вернется, Чимин. Это чудовищно и несправедливо, но ты должен это принять. Тебе нужно двигаться дальше. Чимин выдернул руку, нарочито быстро возвращаясь к своему занятию. Он пытался засунуть кусок хлеба в отверстие, но дрожь в руках все усложняла. — Я хотел к нему, но вы не отпустили. Теперь я здесь, и вам не нравится, как я живу. Можете вы все просто оставить меня и мой чертов кофе в покое?! — тостер летит к чертям, с грохотом опрокидываясь на столешницу. — Дело не в кофе, Чимин! Ты продолжаешь жить так, будто он вышел в магазин на минутку! — голос Хосока тоже становится громче, — Его куртка на вешалке, тапки в прихожей и даже книжка на прикроватной тумбе! Ты чуть с ума не сошел, когда Юнги хен ее захлопнул и хотел убрать на полку… Глаза Чимина вмиг наполняются влагой, и тело пробивает мелкая дрожь. — Я не знаю, что мне делать, хен…- блондин сдается очень быстро, наголо обнажая раны, —  Я не умею без него. Я не хочу без него. Мне ничего не нужно… — Ребенок… — Хосок уже привычным жестом прижимает друга к груди. — Прости. — Я не могу перестать его ждать. Я не могу перестать о нем думать. Я…он не мог умереть, я не верю… В той могиле может быть кто угодно... — Чимини, я могу только представить, насколько огромна твоя боль и как глубоки твои раны. — шатен успокаивающе гладил парня по спине, с трудом сдерживая свои слезы, — Отпускать любимых всегда очень тяжело, и у тебя не было возможности попрощаться с ним навсегда, но ты должен его отпустить. — Я не могу…- Чимин начинает рыдать еще сильнее. — Хен, я не могу. Не проси меня… Это как перестать дышать. Он же мой. Он обещал, что будет держать меня за руку до глубокой старости. А я обещал его ждать, даже когда никто не ждет. — Плачь, родной, плачь, кричи, не нужно прятать. Это не слабость. Когда болит — болит. И оно никогда не пройдет, но поверь мне, время все притупляет. Дай себе время. — теперь уже плакал и Хосок, теснее прижимая родственную душу — Ты должен быть сильным, Чимини! Если не ради себя, то ради него. Я не думаю, что Чонгук-ши хотел бы, чтобы ты хоронил себя заживо. Он хотел сделать тебя счастливым. Мы все этого хотим, Чимин. Ты не один, и никогда не будешь один. Я всегда здесь. И я буду тем, кто будет держать твою руку в старости. — Прости меня. Прости, что хотел уйти вот так.